Босс в Тундре. Минус 40 и без плана Б - Елена Львова

минуту, слушая, как он гремит посудой, как открывает холодильник, как что-то тихо бормочет себе под нос. Потом встаю, натягиваю его футболку и иду следом.

На кухне он стоит у плиты, сосредоточенный, как хирург. Сковорода на огне, миска с тестом, разбросанная скорлупа от яиц, мука на столешнице. Он явно не планировал, что будет так много муки.

— Блины? — удивляюсь я.

— Блины.

Я подхожу сзади, обнимаю его за талию, прижимаюсь щекой к спине.

— Ты не перестаешь меня удивлять. Может, я сама? — спрашиваю вкрадчиво, чувствуя, как он замирает на секунду.

— Я справлюсь, — смеется он, резко разворачивается и легким, почти невесомым движением мажет мой нос мукой.

— Э-эй! Это хулиганство! — возмущаюсь я, вытирая лицо рукавом, но смех уже душит меня, вырывается наружу, и я не могу остановиться.

— Это апгрейд, — невозмутимо заявляет он, глядя на меня с таким довольным видом, будто только что выдал гениальную мысль.

Я замахиваюсь, чтобы ответить тем же, но он ловит мою руку, притягивает к себе и целует прямо в испачканный нос.

Потом наливает тесто на сковороду, и первый блин выходит комом. Мы смотрим на него, и я чувствую, как он напрягается.

— Первый блин, — говорю я.

— Комом, — вздыхает он.

Я целую его между лопаток.

— Давай я.

— Нет, — говорит он твердо. — Я начал — я закончу.

Второй получается лучше. Третий — почти красивый. Четвертый он уже переворачивает уверенно, как заправский повар.

— Видишь, — говорю я. — Учишься.

— У меня хороший учитель, — он переводит взгляд с тарелки на меня, потом медленно оглядывает с ног до головы, и в его глазах появляется что-то такое, от чего у меня по спине ровным строем проносятся мурашки. — И очень вдохновляющий.

— Наглец, — выдыхаю я, но голос звучит совсем не сердито.

— Не спорю, — усмехается он, подходит ближе, обнимает меня за талию и целует в висок. — Но ты же меня за это и любишь.

Я смеюсь, забираюсь на табурет, смотрю, как он колдует. В его движениях нет деловой резкости, которую я привыкла видеть. Есть что-то другое — домашнее, теплое.

Он ставит передо мной тарелку с горкой блинов, рядом — варенье, сметана, масло. Садится напротив, смотрит, как я пробую.

— Ну? — спрашивает.

— Вкусно, — говорю честно.

Он выдыхает, и я вижу, как расслабляются его плечи.

— Даже не знаю, как тебя отблагодарить за такой шикарный завтрак, — тяну я, пробуя варенье.

— Я потом скажу, как ты можешь отблагодарить … вечером — он замолкает, делает многозначительную паузу, потом оживляется, и в его глазах появляются чертики. — Или сейчас?

Он поднимается, обходит стол, и я не успеваю даже пикнуть, как он подхватывает меня на руки. Я возмущаюсь, но недолго, потому что он уже несет меня в спальню, и я смеюсь, утыкаясь лицом ему в плечо.

Когда мы возвращаемся к завтраку, блины уже остыли. Но все равно кажутся еще вкуснее.

Мы завтракаем не спеша. Он рассказывает, как выбирал дом, как три раза говорил «нет», пока не увидел тот самый. Я слушаю, смотрю на его руки, которые уже не сжимаются в кулаки, а спокойно лежат на столе. На его лицо, которое больше не кажется чужим.

— Ты правда купил дом с большим двором? — переспрашиваю я, хотя знаю ответ.

— И с деревом.

— Старым?

— Старым. Раскидистым. Весной будет шуметь.

Я представляю. Представляю, как Ваня бегает по двору, как я стою на крыльце с чашкой чая, как он возится в машине, и ветер треплет листву.

— Это запрещенный прием, — улыбаюсь я.

— Нет, — он берет мою руку, переплетает пальцы. — Это помощь в принятии решения.

Потом мы вместе едем за Ваней. Марк за рулем, я смотрю на дорогу. Снег закончился, небо чистое, бледно-голубое, почти прозрачное. Он включает печку, и в салоне тепло, пахнет его одеколоном и чем-то еще, своим.

— Волнуешься? — спрашивает он, не отрывая взгляда от дороги.

— Нет, — отвечаю. — А ты?

— Ужасно.

Я смотрю на него. Он серьезен, пальцы сжимают руль сильнее, чем нужно.

— Он тебя любит, — говорю. — Ты ему нужен.

— Я знаю, — он делает короткую паузу, и я чувствую, как напряжение в салоне становится почти осязаемым. — Именно поэтому немного страшно.

Я смотрю на него. На его профиль, на скулы, которые заострились за эти недели, на руки, которые держат руль так, будто от этого зависит чья-то жизнь. На мужчину, который не боится признаться, что ему страшно. Не за себя. За нас. За Ваню. За то, чтобы не сделать больно.

Меня разрывает изнутри. Чувства к нему поднимаются откуда-то из самой глубины, такие огромные, что, кажется, не помещаются в груди.

Я кладу руку ему на колено, сжимаю.

— Ты справишься, — говорю. — Мы справимся.

Он переводит взгляд на меня, и в его глазах я вижу все, что не выговорить словами. Благодарность. Любовь. Решимость.

— Знаю, — говорит он.

И сворачивает к дому Галины Сергеевны.

У крыльца Галина Сергеевна держит Ваню за руку. Он вертится, оглядывается, и когда видит, как мы заходим в калитку, вырывается.

— Дядя Марк! — кричит он так, что, наверное, слышно во всем поселке.

Он бежит, спотыкаясь, проваливаясь в снег, размахивая руками. Марк присаживается на корточки, открывает руки. Ваня врезается в него, обнимает за шею, что-то кричит, смеется, и я вижу, как его маленькие пальцы вцепляются в куртку Марка.

— Дядя Марк! Дядя Марк! Ты приехал! Я знал! Я знал, что ты приедешь!

Марк обнимает его, прижимает к себе, гладит по спине.

— Я не мог не приехать, — говорит он.

— Ага! — Ваня отстраняется, смотрит на него сияющими глазами. — А ты останешься? Надолго?

Марк смотрит на меня. Я киваю.

— Насовсем, — говорит он.

Ваня замирает. Переводит взгляд с него на меня, с меня на него.

— Насовсем? — переспрашивает.

— Насовсем, — подтверждаю я.

Он взвизгивает,