Все началось с измены - Рина Рофи

Он помолчал, глядя куда-то вглубь сада, где слышался весёлый смех Демида и его бабушки.

— Знаешь, о чём я сейчас думаю? — спросил он тихо.

— О том, что пора начинать копать тот самый капитальный бассейн? — пошутила я.

— Нет, — он улыбнулся. — Я думаю о том, что, может, Демид не так уж и неправ со своим желанием. Не сейчас. Но… когда-нибудь. Возможно. Если захочешь.

Он не стал развивать тему. Просто сказал это и замолчал, давая словам повиснуть в воздухе между ароматами роз и пением птиц. Солнце пробивалось сквозь листву и играло в его зелёных радужках, делая их почти прозрачными. В моей груди что-то ёкнуло — не от страха, а от абсолютной, кристальной ясности.

— Я хочу, — сказала я тихо, но чётко.

Больше никаких «возможно», никаких «когда-нибудь». Просто два слова, вырвавшиеся из самого сердца, из самой глубины того спокойствия и счастья, что он мне подарил.

Он замер. Его дыхание на секунду остановилось, а пальцы на моей спине сжались так, что стало немного больно. В его глазах промелькнуло столько всего: шок, невероятное облегчение, ликование и та самая, дикая, первобытная нежность, которую он так редко позволял себе показывать.

— Мария… — прошептал он, и его голос сорвался. Он обхватил моё лицо руками, его большие пальцы провели по моим скулам, будто проверяя реальность. — Ты уверена? По-настоящему? Это не из-за матери, не из-за Демида… это ты?

— Это я, — кивнула я — Я хочу всего этого. И клубники, и собаки, и бассейна. И… и того, что будет после. С тобой. С Демидом. Даже с Дианой Михайловной и её сценарием для мелодрамы. Я хочу этого будущего. Нашего.

Он не сказал больше ни слова. Он просто притянул меня к себе и поцеловал. Это был не страстный поцелуй вожделения, не нежный поцелуй утешения. Это был поцелуй-клятва. Глубокий, медленный, всепоглощающий, в котором чувствовалось обещание всей его жизни, всей его силы, всей его преданности, которые он теперь отдавал мне в ответ на моё «хочу».

Когда мы наконец оторвались, чтобы перевести дух, он прижал мой лоб к своему, и его дыхание было горячим и прерывистым.

— Тогда договорились, — прошептал он, и в этих словах был вес брачного обета. — Мы никуда не торопимся. У нас есть время. Чтобы всё сделать правильно. Но теперь мы знаем… куда идём. Вместе.

Где-то вдалеке донёсся радостный крик Демида: «Бабушка, смотри, вот эта ягодка почти созрела!» И смех Дианы Михайловны, лёгкий, как колокольчик.

Его губы, ещё секунду назад такие серьёзные и клятвенные, вдруг сменили тактику. Они скользнули с моих губ к чувствительной коже под челюстью, а потом ниже, по шее. Каждое прикосновение было горячим, влажным и на удивление… игривым.

— Маркус, — засмеялась я, пытаясь вывернуться, но его руки крепко держали меня. — Что это ты удумал? Здесь же… в саду…

— Ну… — он проговорил прямо в мою кожу, его голос гудел, вызывая мурашки. — Решил начать тренироваться. Усердно. Чтобы быть в форме. Для нашего… будущего проекта. — Он сделал ударение на последних словах, и его зубы слегка прикусили мочку моего уха.

От этого смесь смеха и возбуждения ударила в голову. Я откинула голову, давая ему больший доступ, но всё ещё протестуя:

— Маркус! Мама же… она тут, рядом! — я прошептала, хотя мои руки уже сами обвились вокруг его шеи.

Он оторвался на секунду, его глаза блестели озорным, мальчишеским огнём, которого я раньше в нём не видела.

— О, — сказал он с преувеличенной невинностью. — Она будет только рада. Уверяю тебя. После всей этой «романтики», которую она себе навоображала, она сочтёт это абсолютно естественным развитием событий. Может, даже подсматривать будет, чтобы детали для своего сценария уловить.

От одной мысли о том, что Диана Михайловна может стать свидетелем наших садовых «тренировок», меня бросило в жар. Но протест уже таял, растворяясь в волне желания, которое он так мастерски разжигал.

— Ты ненормальный, — прошептала я, но уже целуя его в ответ, в уголок его усмехающегося рта.

— Для тебя — всегда, — парировал он и снова погрузился в поцелуи, теперь уже более целеустремлённо, ведя нас обоих к тихой беседке, густо увитой диким виноградом, которая внезапно показалась самым уединённым и подходящим местом на свете.

И пока где-то у клубничной грядки звучали голоса его матери и сына, мы скрылись в зелёной тени, чтобы начать наши собственные, очень усердные и многообещающие «тренировки». Ведь, как сказал Маркус, для нашего будущего проекта нужно быть в идеальной форме. И начинать, видимо, следовало немедленно.

Спиной я чувствовала шершавую, нагретую солнцем древесину забора. Передо мной — он. Весь его мир, его власть, его желание, сконцентрированное в напряжённой мускулатуре плеч, в твёрдом прессе, впившемся в мои бёдра. Воздух пах нагретой хвоей, его дорогим одеколоном и… нами.

Его руки, большие и горячие, сжали мои ягодицы. Не ласково, а почти болезненно, властно, раздвигая, приподнимая меня навстречу ему. Я вскрикнула, когда он вошёл. Резко, до самого упора, заполняя всю пустоту, всю неуверенность, что ещё секунду назад клубилась внутри. Я закусила губу до боли, пытаясь загнать звук обратно в горло. Глаза застилало.

— Маша… ты… так сексуальна, — его голос прозвучал прямо у уха, хриплый, срывающийся. Он не двигался, давая мне привыкнуть к этому внезапному, огненному вторжению. — Да… какая же ты узкая… Боже…

Потом он начал двигаться. Медленно сначала, выходя почти полностью и снова вгоняя себя в меня. Каждый толчок отдавался глухим ударом о забор, сотрясая всё моё тело. Я не могла сдержать стонов. Они рвались наружу тихими, прерывистыми всхлипами, смешиваясь с его тяжёлым дыханием.

Звуки стали влажными, хлюпающими, откровенно громкими в тишине нашего зелёного укрытия. Этот неприличный, животный шум сводил с ума ещё сильнее, чем его движения. Я чувствовала, как внутри всё сжимается, накаляется, сходится в одну тугую, невыносимо чувствительную пружину. Его пальцы впились в мою плоть ещё сильнее, и в этом было что-то первобытное, утверждающее.

— Маркус… — прошептала я, уже не в силах складывать слова. Вся моя вселенная сузилась до точки соединения наших тел, до жара его кожи, до гула крови в висках.

Он ускорился. Ритм стал неистовым. Он искал мои губы, целовал грубо, жадно, забирая себе мой стон. И тогда это накатило. Волна, начавшаяся где-то глубоко в животе, вырвалась наружу с тихим, сдавленным воплем, который он поглотил своим поцелуем. Конвульсии сжимали его внутри так сильно, что он зарычал — низко, по-звериному — и через пару