На изломе - Миа Шеридан

Она поджала губы, отвернувшись от него.

— Я не знаю. Это слишком рискованно.

— Эти люди, Леннон, они умирают на улицах прямо у нас на глазах. Они бьются и кричат о помощи, а мы проходим мимо. Они молят о пощаде, хотя не имеют ни малейшего представления о том, что такое милосердие.

Она встретила его взгляд.

— Не все из них ищут милосердия. Некоторые из них убивают, насилуют и охотятся.

— Да, и в этих случаях уже слишком поздно. Я уважаю то, что ты делаешь. Ты останавливаешь таких людей. Изолируешь их от общества. Но не для всех ещё слишком поздно, Леннон. Доктор Суитон помогает тем, кому ещё может. Мы обеспечиваем их безопасность во время лечения и относимся к ним с уважением.

— Я видела это, Эмброуз, когда вошла.

— Знаю. И это шокировало тебя. Но ты не смотрела на это другим взглядом.

Она покачала головой, как бы отрицая его слова. И он понимал её. Потому что, если бы сам вошёл во время процедуры на любой её стадии, не зная, что происходит, ему бы показалось, что одурманенного, раздетого человека используют в своих интересах. Это выглядело странно и не поддавалось первоначальному осмыслению. Но это потому, что ничего подобного никогда раньше не делалось. Доктор придумал протокол и план, и это было то, чего никто другой никогда раньше не делал.

— Ты увидишь, что это самая сострадательная и прекрасная вещь, которую ты когда-либо видела. Именно так выглядит возвращение кому-то его собственного разума.

— Боже, ты говоришь как грёбаный сектант, — сказал Леннон. — Это нездорово.

— Так же нездорово, как и то, что мать становится сутенёром своей четырехлетней дочери. Её маленькое тельце разрывают на части, а человек, который должен её защищать, наблюдает за происходящим. Ты не можешь не знать, что такая длительная травма, начавшаяся в столь юном возрасте, делает с разумом и телом человека. Как она повреждает его, контролирует и влияет на дальнейшую жизнь.

Казалось, она немного успокоилась, хотя её поза говорила о том, что девушка всё ещё не доверяет ему.

— Не все, кто пережил травму, становятся извращенцами, — заявила она.

— Да, все люди, конечно, разные. Но все люди, пережившие подобное, страдают и борются. Может быть, не все они становятся наркоманами или проститутками, но все они, так или иначе, несут в себе эту травму. И для этих людей, возможно, есть другие пути. Может быть, некоторые могут проговорить это и выдохнуть. Но для многих это просто невозможно. Если бы они могли так сделать, то наши улицы не выглядели бы так, как они выглядят сейчас.

Леннон на мгновение прикусила губу, а затем тихо усмехнулась.

— Как в психушке?

Эмброуз выдохнул с облегчением. Она сопротивлялась, но в то же время, соглашалась. Он не ожидал, что она согласится с этичностью проекта, как только узнает о нём. Он был уверен, что она захочет получить ответы. Женщина, которую он узнал, даже за столь короткое время, не захотела бы ничего меньшего. И всё же, этого может оказаться недостаточно.

— Да, будто психушка без присмотра. От этого никто не выигрывает. Они травмированы, и, в основном, не по своей вине.

Леннон отошла к дивану и опустилась на него. Он последовал за ней, сев рядом, но не слишком близко.

Когда девушка встретилась с ним взглядом, Эмброуз был ошеломлён огнём в её глазах. Боже, как же он уважал её ум и сострадание. Он хотел, чтобы она поняла этот проект. Не только потому, что он сам верил в него до глубины души, но и потому, что это было глубоко личное. А теперь и Леннон была такой для него.

— Ты не можешь брать на себя такую ответственность, — сказала она. — Это неправильно, Эмброуз. Эти люди не могут дать законного согласия.

В её словах была доля правды. Многие из тех, кто прошёл через лечение, были так глубоко ранены, что могли согласиться на что угодно. Поэтому люди, руководившие проектом, в некотором роде, были их защитниками. Но пациенты не выбирали метод лечения, его назначал доктор Суитоном, и Эмброуз принимал этические несостыковки. Он просто верил, что хорошее перевешивает плохое. Нет, дело было не только в этом. Он знал, каково это — освободиться из тюрьмы самоповреждения и ненависти к себе. Наконец-то жить жизнью, которая имеет смысл. Он знал это не понаслышке.

— Нет ни одного человека, который не был бы глубоко благодарен потом. Я познакомлю тебя со всеми ими.

— Нет. Есть одна. — Только через секунду он понял, что она говорит про Нэнси.

Эмброуз провёл языком по зубам, размышляя об этом.

— Не думаю, что она бы так сказала. Это её наследие, Леннон, и оно чертовски лучше того, что досталось ей.

— Ты не можешь говорить за неё.

— Не могу, ты права. Но могу говорить за себя.

Девушка ахнула, её полные сочувствия глаза изучали его лицо. Он задался вопросом, осознает ли она, сколько заботы было написано на её лице, и попыталась бы она скрыть это, если бы знала, что она — как на ладони перед ним.

— Ты сам прошёл через это лечение.

— Да. Ты не знала меня тогда, но, если бы знала, то я бы стал примером того, кто нуждается именно в таком лечении. — Он издал смешок, больше похожий на кашель. — Я каждый день благодарен доктору Суитону за то, что он сделал для меня. Те, у кого травма менее тяжёлая, проходят через двухдневный протокол лечения, но мне потребовался максимум, то есть все семь дней. И я вышел после него свободным. Это лучший способ, которым я могу описать случившееся со мной. Я взял то, что он мне дал, развил это и обрёл контроль над своей жизнью. Я вылепил что-то из себя.

Леннон некоторое время изучала свои руки, сжатые в кулаки на коленях, прежде чем поднять взгляд.

— Ты жил на улице?

— Иногда, да. Ночевал везде, где мог. Я существовал изо дня в день, час за часом. У меня не было планов на жизнь, потому что я не умел строить планы. Я не мог ни за что ухватиться. — Он поднял руку и сделал в воздухе движение, как будто хватаясь за что-то. — Не мог продержаться дольше нескольких часов. Потом начиналась тяга, которая была сильнее любых идей, которые я мог придумать, чтобы начать двигаться по лучшему пути. — Он провёл рукой по волосам. — Это трудно описать, если ты этого