На изломе - Миа Шеридан

которые вполне могли бы быть похожими на его деда. С этим было бы трудно смириться. Эмброуз даже представить себе не мог, насколько это ужасно. Маленькое лицо деда, глядящее на него до конца его дней. Возможно, это было иррационально, и в какой-то степени он знал, что это так. Но всё же это было правильно. Забудь о генетике. Каким бы он был отцом? Единственный мужчина в его жизни жестоко издевался над ним и мучил его. Он понятия не имел бы, что делать с ребёнком. И не хотел, чтобы в этот и без того ужасный мир попал ещё один испорченный человек.

Эмброуз засунул руки в карманы и стал ждать такси. Он прошёл полный круг. Это было началом его истории, и в каком-то смысле, это было и концом, хотя он и собирался жить дальше полноценной жизнью. Здесь он был уничтожен и вернулся, чтобы предстать перед этим фактом и заявить о своей победе. Но это был не единичный момент победы. Эту победу нужно было заслуживать, день за днём.

И именно это Эмброуз и намеревался сделать.

ГЛАВА 35

Звонок раздался рано утром. Но на этот раз Леннон уже вернулась домой после пробежки, приняла душ и пила кофе, уставившись в стену, пытаясь разобраться в своих смешанных чувствах и эмоциях последних дней. Накануне вечером она рухнула в постель и провалилась в тяжёлый сон. Пробежка помогла прояснить мысли настолько, что она почувствовала в себе силы разобраться с информацией, которую сообщил ей Эмброуз, и с выбором, который стоял перед ней.

Но, судя по всему, с выбором придётся подождать, поскольку накануне вечером произошло ещё одно массовое убийство, связанное с таблетками «ББ», похожее на предыдущие преступления. Все предметы, использованные для убийства, были найдены на месте преступления. Но был один выживший.

Лейтенант Берд позвонил, чтобы сообщить ей об этом. Она не стала расспрашивать о подробностях, а сказала, что направляется в больницу, чтобы выяснить состояние выжившей жертвы и, если возможно, попытаться её допросить.

— Для этого мне не нужен пистолет, — сказала она. — А если они попросят мой значок, скажу, что оставила его дома, и позвоню вам.

Лейтенант Берд сделал паузу, словно раздумывая, стоит ли ей отказывать. Но, в конце концов, просто произнёс:

— Только не настаивай, Леннон. Они перевели её из реанимации в психиатрическое отделение. Физически она в порядке, но их беспокоит её психическое состояние. Если её врач скажет, что она не в состоянии с тобой общаться, то прислушайся. И тебе всё ещё нельзя приходить в участок до пятницы.

— Хорошо. Я не буду настаивать. Обещаю.

Накануне вечером она обвинила Эмброуза в том, что ему нравится нарушать правила. Но она и сама не раз их нарушала. Ей нужно было обратить внимание на себя, прежде чем осуждать кого-то ещё.

В час пик ей потребовалось пятьдесят минут, чтобы добраться до больницы Цукерберга в Сан-Франциско. Она припарковалась и поднялась на лифте в психиатрическое отделение. За годы службы Леннон бывала здесь много раз, и, казалось, отделение становилось всё более и более переполненным. В коридорах слонялись пациенты с пустотой в глазах, у большинства из них текли слюни, некоторые плакали или причитали. Она прошла мимо молодого человека, сидевшего на скамейке, его заметно трясло, а лицо исказилось от боли. Её шаги замедлились, инстинкт подсказывал ей, что нужно остановиться и помочь. Спросить, что случилось, и чем она может помочь. Но, конечно, она ничего не могла сделать. Он был там, где должен быть, — в лечебном учреждении. Так почему же он не чувствует облегчения? И если он был в правильном месте, то почему сидел один, очевидно, всё ещё страдая? Это было похоже на то, как если бы вы зашли в отделение неотложной помощи и увидели на полу в холле человека, умирающего от сердечного приступа.

«Эти люди, Леннон, они умирают на улицах прямо у нас на глазах. Они мучаются и кричат о помощи, а мы проходим мимо. Они молят о пощаде, хотя не имеют ни малейшего представления о том, что такое милосердие».

Она не могла сейчас слышать голос Эмброуза в своей голове. Нет. И поэтому отстранилась от страдающего парня, натянув на лицо вежливую улыбку, и остановилась у поста медсестёр. Она представилась и попросила позвать лечащего врача пациентки, которую недавно доставила полиция Сан-Франциско.

Леннон стояла в приёмной, всё больше и больше раздражаясь от крика, плача и беспорядочной возни, доносившихся из палат пациентов. Здесь неприятно пахло, почти как на улицах, только не так сильно. Основную вонь скрывали отбеливатель и антисептик. Но от этого становилось ещё хуже. Боже правый, от этого места ей хотелось выпрыгнуть из тела. Здесь не было места для травмированного человека. Сердце защемило от мысли, что её саму бросили сюда в самые тёмные дни, когда она была убита горем. И это было немыслимо.

Девушка отвернулась и, не отрываясь, смотрела в окно, вспоминая те первые несколько дней в отдельной больничной палате после смерти Таннера, когда её вытащили из того круглосуточного магазина. Её мать забралась вместе с ней на больничную койку и не желала отпускать. Леннон знала, что целая армия не смогла бы оттащить эту женщину от неё. Ей нужна была эта сила. Ей нужен был кто-то, за кого можно было бы держаться. Ей нужны были эти тепло и любовь, буквально прижатые прямо к ней.

Позже, дома, мама читала ей отрывки и цитаты, которые давали надежду на то, что у неё ещё есть впереди целая жизнь. Хотя ей казалось, что агония и муки, в которых она пребывала, будут длиться вечно. Мать обнимала её, когда она плакала, и слушала, когда Леннон была готова говорить. Она даже пару раз свернулась калачиком на коленях у матери — девятнадцатилетняя девушка, которая всё ещё не могла обойтись без нежности материнской любви.

Её отец тоже был надёжным помощником, он смотрел на неё обеспокоенными глазами. Горе было впечатано в его стоические черты. Он тоже обнимал её, и Леннон знала, что он обнимал и её мать, вытирая слёзы жены, чтобы она могла быть сильной рядом с их дочерью. Непривычно молчаливый брат сидел на её кровати и держал её за руку, переплетя их пальцы. Позже он стоял рядом с ней на похоронах, сцепив руки. Они заботились о ней, даже горюя о своей собственной утрате.

Что, если бы у неё не было всего этого? Что, если бы её оставили справляться с горем в одиночку?