На изломе - Миа Шеридан

головой. — Мне нужно подумать. А я не могу думать прямо сейчас, потому что слишком потрясена. — Несколько мгновений она молчала. — Я не буду ничего предпринимать, не предупредив тебя заранее.

— Спасибо. — Это было всё, о чём он мог просить, и Эмброуз поверил её слову. — Леннон, я хочу сказать, что сожалею, что солгал тебе, но не жалею о том, что произошло между нами. Это не имеет никакого отношения к делу. Это было совершенно отдельно от него. Для меня...

— Как это может быть совершенно отдельным? Это буквально висит между нами.

Эмброуз чувствовал досаду и сожаление по этому поводу, ему было трудно объясниться. Потому что, хотя Леннон и была права, она также была и не права. Но прежде, чем он успел сказать ещё хоть слово, девушка встала.

— Пожалуйста, уходи.

Он тоже встал.

— Спасибо, что выслушала меня. Спасибо, что обдумаешь всё это. Тебе необязательно сдавать нас, Леннон. Ты можешь помочь. — Он оставил её там, где она стояла, скрестив руки, с таким видом, словно на её хрупких плечах лежала вся тяжесть этого мира.

ГЛАВА 34

«Мир ломает каждого, и многие потом только крепче на изломе».

Эрнест Хемингуэй

Семнадцать лет назад

Пациент номер 0022

Он вышел из машины и закрыл за собой дверь. Такси развернулось, водитель отдал ему честь, а затем автомобиль скрылся из виду. Эмброуз сделал глубокий вдох и направился к ферме, мимо покосившегося почтового ящика, пустого пастбища и развалившегося забора из штакетника.

Место, где началась его история.

В горле будто застрял ком, и он почувствовал лёгкую дрожь. Эмброуз классифицировал все ощущения своего тела, пока двигался к месту своих кошмаров. Оно выглядело ещё более запущенным, чем в воспоминаниях, которые его мозг создавал во время терапии у доктора Суитона. Но, конечно, его разум не мог видеть дальше того, как это выглядело в последний раз, когда он был здесь. Тогда пастбище ещё не заросло сорняками выше его роста.

Тогда его дед был жив. Тогда он ещё обрабатывал эту землю, ухаживал за животными, делал ремонт и проводил техническое обслуживание. Судя по всему, его бабушка ничего этого не делала и никого для этого не нанимала.

В каком-то смысле эта медленная прогулка была кульминацией пройденной им терапии, а может, и последним испытанием. Он был здесь, на месте своих мучений и в месте, которое преследовало его в кошмарах, и он был здесь в порядке. Да, он был в порядке. С ощущением тошноты в животе. Грустный, нервный и злой. Но в порядке. Эмброуз ДеМарс не помнил ни одного дня за двадцать один год, когда бы чувствовал себя нормально, особенно находясь здесь.

Он ступил на крыльцо, стараясь избегать участков гниющей древесины. Под дырой в досках что-то прошмыгнуло, и Эмброуз, скривившись, перешагнул через отверстие. Он поднёс кулак к двери и стукнул.

Послышался звук, будто кто-то спускается по скрипучей внутренней лестнице, и мгновение спустя, дверь распахнулась. Перед ним стояла его бабушка и смотрела на него безучастным взглядом.

— Привет, бабушка. — Чёрт, она выглядела старой и маленькой. Сколько ей было сейчас? Семьдесят пять? А выглядела она на все сто двадцать. Тот блеск жизни, который когда-то светился в её глазах, полностью угас.

Сломленная старая женщина оглядела его с ног до головы, оценивая, а затем отступила назад и мотнула головой, приглашая его войти.

Честно, ему не хотелось переступать порог этого дома. Но он всё равно сделал это, потому что ему нужно было проверить себя, и он не был бы уверен, что полностью прошёл испытание, пока не перешагнул бы этот порог.

Внутри царил беспорядок. Пыльно и грязно, повсюду разбросаны вещи. При жизни деда здесь всегда была чистота и порядок. Что это было? Последний бунт бабушки? Послание тирану, который избивал её, а потом заставлял мыть полы до блеска?

И если это так, то он не мог её винить.

Даже, если так жить было нельзя.

Но Эмброуз был хорошо знаком с тем, как не следует жить.

И в глубине души он знал, что его бабушка — не бунтарка. Она была слишком слаба для этого. Её тело было ещё живо, но дух давно умер. Он практически чувствовал запах гнили, исходящий от её сухой, морщинистой кожи.

— Удивлена видеть тебя, — сказала его бабушка, страдальчески вздохнув и опускаясь на деревянный стул за столом в центре комнаты.

— Не сомневаюсь, — сказал он. Была ли она ещё больше удивлена, что он всё ещё был жив?

Крест всё ещё висел между окнами над раковиной, и пыльная палка из тростника, которую он хорошо помнил, всё ещё была на нём. Он где-то читал, что терновый венец и тростник были даны Иисусу, чтобы поиздеваться над ним перед тем, как распять на кресте. Эмброуз перевёл взгляд на окно рядом с этим символом возвышения над человеческой жестокостью, где виднелся край сарая, в котором его истязали.

— Я здесь не для того, чтобы навестить тебя, — сказал он старухе. — Я здесь, чтобы сообщить, что примерно через час на этой ферме будет много людей. Шериф, несколько собак и коронер.

Она не выказала удивления, а просто уставилась на старинный стол, проводя пальцем по глубокой царапине на дереве.

— Сомневаюсь, что тебя удивит то, что они найдут, — сказал он. Тело ребенка. Он задался вопросом, найдут ли они только одно мёртвое тело.

Бабушка по-прежнему никак не реагировала, и Эмброуз вышел из дома на улицу, вдохнул полной грудью воздух и прислонился к перилам крыльца.

Внутри он услышал, как бабушка поднимается обратно по лестнице, её шаги были тяжёлыми и медленными.

Эмброуз уставился на пейзаж, и, как ни странно, первое воспоминание, которое всплыло в его голове, было о том, как он собирал ревень, а потом макал его в миску с белым сахаром. Даже сейчас у него во рту свело при воспоминании о сочетании сладкого и кислого.

Внизу в долине виднелся шпиль церкви, и Эмброуз вспомнил, как ходил туда на экскурсию со своим классом. Вспомнил, как витражи сверкали в лучах солнца, отражаясь радугой на его коже. Он ожидал, что здесь его захлестнут ужасные воспоминания, и был потрясён тем, что теперь, когда он вспомнил всю свою историю, он смог увидеть все детали, из которых она была сплетена.

Откинув лицо назад, он ощутил тепло апрельского солнца, хотя прохладный ветерок ерошил его волосы.

— Я здесь, старый ублюдок, — сказал он. — Я здесь, и я жив, и все узнают твой грязный секрет. Твой секрет станет твоим наследием, а не