Любовь, рожденная в аду - Светлана Тимина

Для него она всегда была инструментом. Методом. Рычагом.

Но не сегодня.

Сегодня боль стала его тюрьмой.

Сегодня погода решила продемонстрировать свое скверное настроение.

Моторную яхту качало и подбрасывало на волнах, дождь хлестал прямо в лицо, но Кей не замечал ничего вокруг.

Пока Белла Вера горела в пламени самого безжалостного противостояния, его внутренний демон летел на всех парусах туда, где тьма становилась родной.

Где она не осуждала и не разрывала. Туда, где она обнимала и проясняла разум. Туда, где он, как думал, его власть будет абсолютной… Но именно там она стала причиной его падения.

Очертания острова размывала пелена дождя. Волны с пеной бились о скалы, будто повторяя то, что происходило в его душе.

Давно уже.

Сицилия жила в противостоянии двух сильных кланов больше месяца.

Его жизнь за последние дни была похожа на баланс на пороховой бочке с зажженной сигарой. Кей держался. Парировал удары.

Даже когда совет вынес предложение уничтожить клан Санторелли. Он убедил их в обратном, сказав, что с женщинами надо воевать по иным законам.

Он делал все, чтобы никто не понял основного: Кей позволял Джули мстить за себя. Пока не перешла черту. Пока ей это было необходимо как кислород.

Оливия же ловко балансировала на грани дозволенных параметров причиненного ущерба.

Но объединить силы с Кейро наотрез отказалась.

В доме тихо. Только смотритель благоразумно молчит. Как молчал, когда закреплял трос с яхты на пирсе, докладывал, что на острове без изменений, только непогода повалила пару высоких кипарисов в саду.

Дом. Там, где его одержимость достигла пика… и он тогда еще не знал, во что именно она трансформируется.

Время течет незаметно. Кей стоит у окна, в котором отражается не мужчина, а тень. Его глаза пустые — не потому, что он на пике ярости, а потому что там, где раньше было абсолютное, непоколебимое убеждение в собственной силе — теперь зияет дыра.

Живая. Кровоточащая.

Отсутствие Джули стало чёртовым эхом, которое не замолкает.

Он пытается работать — пальцы дрожат. Берёт телефон — роняет.

Пытается отдать приказ — голос срывается.

Он не может функционировать, когда думает о ней.

Внутри него что-то рвётся так, как будто эта дерзкая девчонка вытащила из его груди стержень, на котором держались все его убеждения.

Почему я не остановил? Почему не понял сразу, что Оливия ударит по самому значимому?

Каждая мысль — игла под ногти.

Он спускается в подвал. Там уже ничего не напоминает о том, что было. Цепи утоплены в заливе.

Это был порыв, когда ему стало невыносимо вспоминать ее слезы. И когда он понял, какая боль пряталась за первым нанесенным ею ударом.

Становится в центр.

Молчание, хотя хочется кричать. Оно разрывает его изнутри.

Абсолютная, выворачивающая тишина.

И впервые он понимает:

Он не хозяин здесь. Он гость в собственном аду.

Кей касается стены, к которой ее привязывал.

В груди что-то ломается. Не красиво. Не благородно. Грязно. Зверски.

— Ты могла остаться… и я отдал бы тебе все. Даже то, на что ты не надеялась,— шепчет он, и голос хрипнет.

Он не привык говорить шёпотом — его голос всегда был командой. А сейчас — это мольба, которую никто не слышит.

Он опускается на колени.

Человек, который никогда не опускается ни перед кем.

Никогда.

И тут его накрывает:

Она ушла не сломанная.

Джулия Санторелли ушла в сто раз сильнее, чем он думал.

Ушла, отвергнув его власть. И извращенное чувство одержимости, которое никто из них не распознал.

Это уничтожает его хуже любой измены, любого предательства, любого удара ножом.

Он впервые сталкивается с тем, чего не может контролировать:

Джули выбрала мир без него.

И это разбивает его не сердцем — у него его нет — а ломает психику, фундамент, структуру, природу.

Его дыхание сбивается.

Он сжимает волосы, а затем резко ударяет кулаками в пол — раз, второй, третий — пока не чувствует кровь.

Но боль не уходит.

Почему ты выбрала свободу? Почему не меня?

Он не может сказать эти слова вслух.

Даже сейчас.

Они застревают в горле, прожигая его изнутри.

И с самой болезненной ясностью Кейро понимает:

Он потерял не собственность.

Он потерял контроль над самой единственной женщиной, которую хотел удержать.

И он не знает, как жить с этим.

Разрыв не в сердце — разрыв в его чёртовой природе…

70

Пока на большой земле идет война, временно лишенная его участия, сердце Кея разрывается на части.

Он знает, что ему станет легче, стоит уйти отсюда… но словно тяжелая цепь держит его прикованным именно здесь, где он – пора уже признаться себе – был абсолютно счастлив столь недолгое время.

Эти осколки воспоминаний лишают его сил, власти, ледяного контроля.

Но именно после визита на свой остров, спуска в этот подвал, где иногда мелькает фантомный отпечаток ее тени в белой рубашке, дает ему нелогично правильные силы двигаться дальше.

Кей не может сказать себе в голос, что попал и, похоже, просто пропал. Но сознание знает за него, выжигая изнутри.

Невидимые стальные решетки сгибаются вокруг.

Впервые его некогда правильный мир сокрушен до руин.

Время течет, не останавливаясь.

После колен, после пустой комнаты, после той тишины, что давила на виски, Кей наконец встаёт. Не резко — медленно, словно тело не слушается. Он вытирает пальцами кровь с костяшек, видит, что она размазывается по коже. И хрипло усмехается:

— Смешно. Я могу сломать кого угодно… кроме себя.

И вот тут его накрывает вторая волна — ярость.

Не на Джулию с ее матерью, не на сестру и не на совет, который медленно отворачивается от него. Проигравших списывают со счетов быстро.

Ярость - на себя.

Он подходит к зеркалу в ванной. Снова воспоминания не оставляют шанса.

Призрак Джули в белой рубашке поверх обнаженного тела снова здесь.

Она смотрит на него через зеркало.

« Что показывают интересного?» — спрашивает Кей низким голосом, и внутри расцветает отравленный бутон черной, абсолютной власти.

Тишина. Затем она говорит — и это переломный момент.

«Кажется, я не знаю, кто я теперь.»

Момент, которого он ждал с первого дня. Тот самый слом.

«Тебе не нужно знать. Просто принять…»

Ее образ тает, словно смывает волна.

Кей наклоняется ближе. Его лицо — безупречное, сильное, хищное — теперь дрожит, будто в трещинах. И он видит не мужчину, а…

Того, кто позволил