Мертвый принц - Лизетт Маршалл

И всё же…

Я замешкалась.

В нём снова ощущалось это напряжение, когда он стоял передо мной — словно под внешней оболочкой его сдержанности что-то было натянуто слишком долго и слишком тонко. Его глаза в тени казались слишком тёмными. Намёк на усмешку на его губах — слишком намеренным. Его шрамы выглядывали из-под воротника и закатанных рукавов, ледяные и уродливо прекрасные — напоминания о жертве, с которой, как я подозревала, он хотел сталкиваться не больше, чем я.

Неприятный человек, да.

И всё же … человек.

— Ей повезло, что у неё есть такой брат, как ты, — услышала я свои слова, вырывающиеся прежде, чем я успела подумать. — Киммура.

На краю моего зрения пламя свечей перестало колебаться.

Он и сам стал совершенно неподвижен.

На долгий, напряжённый миг в комнате словно перестало что-либо дышать, пока он смотрел на меня — пустым взглядом, не двигаясь выискивая на моём лице что-то, чего, возможно, и не существовало. Причину, может быть. План, намерение. Что-то, что могло бы, каким-то образом, стать оружием.

Затем, медленно, нарочито, он сделал шаг назад, тонкие плечи застыли под складками рубашки.

— Ты пожалеешь, что сказала это, — тихо произнёс он.

И прежде чем я успела спросить, что, чёрт побери, это должно значить, он отступил в ванную так стремительно, что иначе это нельзя было назвать, как бегством.

Глава 17

Дурлейна нигде не было видно, когда я на рассвете вышла из своей спальни размером с гардеробную, полностью одетая и вооружённая. Его постель была смята, но пуста. Его сумки были собраны и сложены у всё ещё прикрытого зеркала. Рядом с буйством цветов на столе стояла тарелка с хлебом, сыром и клубникой, ожидавшая меня, а рядом с ней — пустая миска, в которой безошибочно угадывались последние следы густой каши, что в ней была.

Чёрт бы всё это побрал.

Не было даже злорадной записки, которая бы указывала на скрытый смысл, и каким-то образом это делало всё в десять раз хуже.

— Крысиносердечный ублюдок, — пробормотала я в тишину комнаты.

Затем я села и поела, потому что пропустить завтрак ему назло, казалось столь же по-детски, сколь и глупо.

Я как раз отправила в рот последнюю клубнику, когда звук длинных, ленивых шагов за дверью стал громче, переходя в более чёткую поступь Дурлейна, когда повернулась дверная ручка. Его лицо было непроницаемой маской, когда он проскользнул внутрь; даже его иллюзорный глаз выглядел отчётливо холодным под заколдованной повязкой — ни следа вчерашней уязвимости на нём, и ничто не намекало, что он хотя бы вообразит пожертвовать своим завтраком ради неудобных спутников в дороге.

И всё же он это сделал.

Возможно, даже принц многих лиц время от времени путает свои маски.

Моим первым побуждением было нахмуриться в ответ, но стойкое послевкусие клубники удержало меня.

— Доброе утр…

— Внизу двое мужчин в ливрее Аранка, — сказал он.

Я застыла.

Слова эхом отозвались — два, ещё два, ещё — прежде чем я осознала, что именно он сказал.

Аранк. В Брейн. Его собственные люди, по крайней мере, что, в сущности, было тем же самым — личные силы, прямые приказы, тот род усилий, на который король Эстиэна идёт лишь ради тех, кто по-настоящему вызывает его гнев. Вот видишь, пронеслось у меня в мыслях, ты с самого начала знала, что противиться Валерну — плохая идея… — а затем я поняла, что это не имеет смысла.

Потому что Валерн умер прошлой ночью.

И мы всё ещё были в двух днях пути от горы Эстиэн.

Так что… они не могли быть здесь из-за меня, верно? Из-за нас? Это должно было быть какое-то ужасное совпадение. Кто бы ни сидел внизу, они, должно быть, искали кого-то другого, проходили через Брейн и зашли взглянуть, услышав о смерти любимца двора. Аранк не мог знать, что я здесь. Он не мог.

И всё же…

— Дерьмо, — сказала я, добрых полминуты спустя.

— Да. — Голос Дурлейна был слишком медленным и слишком выверенным, когда он грациозно опустился на край своей кровати. — Я подумал о том же.

— Ты… ты знаешь что-нибудь ещё? — Мне хотелось кричать. Мне хотелось забраться под кровать и больше никогда не показываться миру… но задавать вопросы казалось чуть менее вероятным способом вызвать колкие замечания. — Как выглядели эти двое? Я могу их знать.

— Зелёные плащи. Гербы с оленьими рогами. Один был невысокий, светловолосый и больше походил на пажа, чем на солдата, а другой…

— Высокий, — глухо закончила я. — Шрамы от ожогов на лице.

Губы Дурлейна неприятно искривились.

— А.

— Джей и Рук. Птицы. Они обычно работают вместе. — Я почувствовала, как наклоняюсь вперёд, локти неустойчиво упираются в колени, лицо почти падает в ладони. — Чёрт. Чёрт. Что-нибудь ещё?

Я почти ожидала, что он скажет мне успокоиться, прежде чем мы сможем продолжить разговор, но он сразу же продолжил, без мягкой осторожности Ларка.

— Возможно, поблизости есть и другие. Я уловил обрывок разговора о ком-то, кого они называли Кестрел…

Моя голова резко дёрнулась вверх.

Мои мысли последовали мгновением позже — бесконечный визг: нет, нет, нет, нет.

— Ты в этом уверен? — вырвалось у меня сдавленным, сбившимся дыханием. — Ты очень, очень уверен, что они сказали…

— Вполне, да. — Тень хмурости скользнула по его мрачным чертам. — Плохие новости, судя по выражению твоего лица. Кто он? Кестрел?

Кошмары.

Мой голос не выходил изо рта.

Я чувствовала запах серы и дыма. Ощущала обжигающий жар расплавленной земли Аранка на своей коже, снова видела кровь, стекающую с изрезанной плоти. Я так, так отчаянно пыталась бежать. Пыталась уйти от всего этого, и вот я здесь, вот они здесь…

— Трага?

Дурлейн внезапно оказался в полушаге передо мной, высокий и зловещий в сумрачной комнате — словно материализовался из воздуха в тусклом утреннем свете. Пальцы в перчатке сомкнулись вокруг моего подбородка, приподнимая голову, заставляя встретиться с его прищуренным взглядом. Я застыла на месте, лишь тогда осознав, что моя рука сжалась вокруг потёртой рукояти Эваз — сердце трепетало, как птица в клетке, о рёбра.

— Нам нужно идти, — пискнула я сквозь шум в ушах, тот оглушающий пульс, в котором было только прочь, прочь, прочь. — Пожалуйста. Мы…

— Это ясно, благодарю. — В его голосе звенела стеклянная грань — нечто, что с лёгкостью могло бы быть раздражением, если бы это не было, каким-то образом, противоположностью. — И я не намерен задерживаться ни на мгновение дольше необходимого, но я предпочитаю знать, с чем мы имеем дело, прежде чем оно