Мертвый принц - Лизетт Маршалл

Чёрт. Это больше не был мой мир эти грязные казармы, ещё более грязные тренировочные площадки, взгляды и шёпоты настоящих солдат. Гнев Аранка, приказы Аранка. Я оставила всё это позади и сбежала через полкоролевства, чтобы уйти от этого, и, географически, теперь я была ближе к горе Эстиэн, чем за последние недели, да, но я никогда не ощущала близость двора так остро, как этим утром, словно вездесущие испарения из извергающихся вулканов уже снова вползали в мои ноздри.

Я бежала.

Я не вернусь.

Проблема была в том, что для Аранка я всегда буду либо птицей, либо трупом.

Наконец я добралась до служебной лестницы в задней части здания узкой и плохо освещённой, ступени под моими сапогами грохотали так, будто возвещали о моём присутствии всему миру. Единственным человеком, которого я встретила по пути вниз, была нервная посудомойка. Потом была задняя дверь, приоткрытая, и вот я уже снаружи; прохожие спешили по улице, и никто из них не удостоил меня даже мимолётным взглядом.

Конюшни находились прямо рядом с трактиром, оживлённое место, полное великолепных породистых лошадей. Я проскользнула внутрь через низкую боковую дверь, сообщила старшему конюху, что пришла позаботиться о скакуне лорда Гиврона, и меня тут же провели к Смадж и Пейне. Эти двое встретили меня так радостно, что никто не стал дальше проверять мою личность — маленькое благословение, и всё же моё сердце продолжало нестись галопом, пока я проверяла, как ухожены лошади.

Двадцать минут, сказал Дурлейн.

Десять уже прошло — может, меньше, если страх искажал моё чувство времени. По крайней мере, ещё десять впереди. Одна эта мысль заставляла меня снова оглянуться через плечо или проверить…

Нет.

Я не собиралась, чёрт возьми, проверять свои ножи.

Седло. Узда. Лошади были слишком покладистыми, словно чувствовали мою панику и на этот раз решили быть полезными. Даже замедлившись под конец, я закончила работу как минимум за пять минут до срока, что в любой другой день было бы хорошей новостью, но этим проклятым утром ощущалось как смертный приговор.

Вокруг меня конюхи сновали между стойлами, заботясь о лошадях других гостей, которые собирались скоро уехать. Будет ли странно, если я просто буду стоять здесь и ждать, пока пройдут эти минуты? Я точно не могла выйти на улицу и ждать Дурлейна там, потому что с моей удачей Беллок непременно появился бы именно в тот момент, когда я выведу лошадей наружу… значит, остаётся стоять здесь, несмотря на ползучее ощущение чужих взглядов у меня на затылке с каждым шагом за спиной.

У меня были мои сумки.

У меня была кровь Ларка.

У меня были мои ножи — да, ножи у меня были — и всё же я проверяла их снова и снова. Надёжно ли они привязаны? Действительно ли надёжно? Не развязала ли я случайно один из чехлов в спешке, проверяя узлы?

Сколько времени прошло?

Чёрт. Слишком много, наверное.

Стиснув зубы, я проделала всё это ещё раз — в последний, последний раз — позволяя руке задержаться на каждой рукояти на два удара сердца, врезая их ощущение глубоко в ладонь. Этого было недостаточно, чтобы унять страх. Но достаточно, чтобы глубоко вдохнуть и развернуться, взять поводья Смаджи в левую руку, поводья Пейны — в правую и пойти, как нормальная, невинная женщина. Как путешественница, которая вовсе не собирается в ближайшее время спасаться бегством из города ради своей жалкой жизни.

Кто-то вышел из стойла впереди меня. Невысокий, светловолосый, лошадь за повод — судя по плотному шерстяному плащу на плечах, готовился к отъезду. Сделав два шага, он остановился посреди прохода и потянулся поправить что-то в сбруе своей лошади — не замечая меня, стоя ко мне спиной и полностью перекрывая выход.

Чёрт.

Я уже опаздывала.

— Простите? — сказала я, как нормальная, невинная женщина. — Не могли бы вы…

Он начал поворачиваться.

И только тогда я увидела вспышку зелёного под его плащом.

Осознание ударило, как молния, слишком поздно, чтобы я успела действовать. Я могла только замереть, когда тревога взорвалась в каждой клетке моего тела. Могла только задержать дыхание и стоять, парализованная, целую вечность — или так мне казалось — пока он поворачивался, поворачивался, поворачивался и не встретился со мной взглядом — затем тоже застыл, глядя на меня так же, как я на него.

Широкие голубые глаза. Вздернутый нос. Румяные щёки, какие ожидаешь увидеть у деревенских девушек, а не у злобных маленьких метателей ножей с любовью к поджогам.

Джей.

В пяти футах от меня, с совершенно ошеломлённым видом.

Он не искал меня. Этот вывод медленно просачивался, как талая вода, он не вошёл в конюшню, ожидая найти меня здесь. Он собирался уезжать. Он расспрашивал о одноглазом огнерождённом маге, с которым встречался Беллок, и не услышал ничего, и он бы уехал, и теперь…

Этот маленький, почти девичий рот приоткрылся.

Инстинкт сработал за меня.

Достать нож заняло бы слишком много времени. Убить его, привлекло бы слишком много внимания. Но мои руки пришли в движение так, словно никогда не делали ничего другого, ни капли здравого смысла и осторожности в них не осталось — складывая руны, скрытые между лошадьми по обе стороны от меня.

Наудиз. Ансуз.

Недостаток. Звук.

Губы Джея двигались.

Его глаза расширились.

И только тогда я поняла, что сделала, потому что даже если никто другой не видел моих рук, он — видел. Он знал, и мне повезёт, если заклинание продержится хотя бы пять полных минут.

Блять.

Блять.

Я рванула вперёд в паническом рывке, и Джей отпрянул, словно я выхватила нож — губы снова разошлись, но беззвучно. Я даже не пыталась читать их движение. Таща за собой Смадж и Пейну, я пронеслась мимо него, сердце грохотало в ушах так громко, что почти заглушало стук копыт — ни времени оглядываться, ни времени замедляться. Пожалуйста, пожалуйста, пусть Дурлейн уже ждёт…

Вот он.

Высокий, тёмный, невыносимый — и я могла бы расплакаться от одного его вида.

— Милорд! — резко бросила я, прерывая какую-то оживлённую беседу, которую он вёл с рядом стоящим дворянином с мучительно напряжённым выражением лица. У двойных дверей трактира головы с удивлением дёрнулись вверх — наименьшая из моих проблем. — Милорд, мы уезжаем сейчас.

Он моргнул.

На почти неуловимое мгновение на его лице существовали сразу два человека — наглая, вызывающая самоуверенность Гиврона и острота, целиком принадлежащая Дурлейну, скользнувшая по его чертам, как тень кружащего ястреба. Затем он закатил глаза, и вся настороженность исчезла, и