Связанные временем - Сара Сэмюэлс

— Я похож на того, кто способен двигаться? — прохрипел Бальтазар. — Иди! Принеси мне калабарское зелье. То самое, которым я исцелил тебя.

— А если тараканы доберутся до тебя раньше, чем я вернусь? — Я попытался подняться, балансируя на единственной здоровой ноге.

— Откушу им головы. Не знаю. Ты можешь перестать задавать столько ебаных вопросов и просто делать, что тебе велено? Иди уже!

Я допрыгал до соседней комнаты, гораздо более опрятной, и обнаружил на каминной полке пузырёк с надписью «Калабар». Мерзкая жидкость внутри блестела, словно свежая кровь, пролитая на мостовую. Стоило мне взглянуть на неё, как сознание захлестнули обжигающе яркие воспоминания о той же отвратительной дряни, которой Бальтазар исцелял меня после того, как вспорол мне живот. Они были настолько живыми, что я почти ощущал, как липкая едкая жижа стекает по животу, обжигая плоть.

Когда я вернулся, несколько тараканов уже выбрались наружу и устремились к Бальтазару. Я раздавил тех, что подобрались к нему ближе всего, чувствуя, как их тела хрустят и лопаются под ногой. Их собратья тут же набросились на мертвецов и принялись их пожирать, щёлкая и хрустя жвалами, пока расчленяли своих павших сородичей.

Бальтазар провёл рукой над животом.

— Полей рану. А потом полей свою раздробленную ногу.

Пот ручьями стекал по его лицу и шее, пропитывая льняную рубашку.

Я зажал пробку зубами и без труда открутил её. Мерзкая смесь внутри воняла палёными волосами, плесенью и прокисшим молоком. От одного вдоха этой вони желудок скрутило. Наконец я вылил немного жидкости на открытую рану Бальтазара, надеясь, что она хотя бы обеззаразит её.

Бальтазар закричал так, что тараканы бросились врассыпную, прячась по щелям.

— Ещё! — прохрипел он.

Я вылил из стеклянного пузырька ещё немного.

Бальтазар снова закричал, на этот раз ещё громче.

— Лей на ногу. Давай, пока не началось заражение.

Я замешкался. Мне уже доводилось испытать на себе всю прелесть этого так называемого «целебного эликсира».

— Делай! — заорал Бальтазар.

Рука дрожала так сильно, что я едва не расплескал зелье повсюду, но всё-таки сумел полить им искорёженные кости. Когда жидкость коснулась кожи, я завыл, словно умирающий пёс. А потом, должно быть, потерял сознание, потому что очнулся, распластавшись поперёк Бальтазара и всё ещё сжимая в руке пузырёк с зельем, каким-то чудом не опрокинув его.

Я оттолкнулся от него и осмотрел рану. Выглядела она отвратительно: воспалённая красная плоть окружала дыру, заполненную гноем, но пар больше не поднимался и зловоние исчезло.

Я приподнял ногу. Она тоже выглядела немного лучше.

— Помоги мне встать, — выдохнул Бальтазар.

С трудом я поднялся на ноги и помог подняться Бальтазару. Затем, обхватив друг друга и поддерживая на каждом шагу, мы доковыляли до соседней комнаты.

Я подвёл Бальтазара к дивану, обитому красным бархатом.

Он рухнул на него, завалившись на спину.

Я добрался до огромного мягкого кресла того же цвета.

Несколько долгих мгновений мы оба лежали, тяжело дыша.

Первым заговорил Бальтазар.

— Этот сукин сын. Как он посмел так со мной поступить? Он отравил меня белладонной! Откуда он её взял?

— О ком мы говорим? — Веки были слишком тяжёлыми, чтобы открыть глаза.

— О Малике, о ком ещё! Как он сбежал и выжил? Я своими глазами видел его проклятое тело — оно дымилось, горело, было покрыто ожогами и свищами. Кто, блядь, ему помог? Нет никого сильнее меня.

Он попытался сесть, но сдался и снова рухнул на диван.

Мне нечего было на это ответить. Я продолжал лежать, не в силах разлепить веки. В конце концов меня затянуло в беспощадный сон, в котором я падал — бесконечно падал сквозь пустоту и мрачные, затянутые тенями пространства.

Я проснулся от чьих-то нежных прикосновений и ощущения тёплой влажной ткани на лбу. Веки дрогнули и открылись.

Передо мной сидел на корточках Бальтазар. Он окунал плотную ткань в таз с водой и осторожно промакивал мою кожу. Он улыбался мне, словно заботливый отец.

Что, чёрт возьми, с ним произошло? Его поведение пробудило во мне какое-то странное чувство, которое я никак не мог понять.

— Сегодня ты заставил меня гордиться тобой, Марселиус, — произнёс он таким тоном, какого я никогда прежде от него не слышал. Он звучал… по-отцовски.

Я моргнул, гадая, куда подевался демон по имени Бальтазар.

— Благодаря тебе дневник теперь у нас, — сказал он, выжимая тряпку над тазом.

Вода с громким плеском закапала обратно.

Он протёр мне лоб и шею.

— Я так тобой горжусь. Ты был хорошим солдатом.

Я оглядел комнату. В камине потрескивал огонь. Приятный аромат свечей из пчелиного воска резко контрастировал с запахом разложения и грязи из соседней комнаты.

— Рад это слышать, хозяин, — сказал я.

— Теперь ты мне как сын. Союзник, на которого я могу положиться. — Он смотрел на меня с непривычно мягким выражением лица.

От его доброты у меня защемило сердце.

— Спасибо, что сказали это. Вы даже не представляете, как много для меня значат эти слова.

— Это правда. — Он погладил меня по щеке грубой, мозолистой рукой. — Неважно, что Далия мертва. Ты хорошо ей служил и сделал последние дни её жизни благословением, а не проклятием.

Он бросил тряпку в таз, пересёк комнату, а затем вернулся с дневником в руке.

— Сядь и прочти мне.

Он просунул руку мне за спину и помог выпрямиться.

Я взял потрёпанную книгу и пролистал страницы.

— Боюсь, я не смогу её прочесть. Она написана на языке, которого я не знаю.

— Дай-ка взгляну.

Бальтазар забрал книгу из моих рук и устроился на диване. Перелистнул несколько страниц.

— Это итальянский. Знаешь, именно там я её и встретил — в Италии.

Затем он расправил страницы и начал читать вслух:

— 17 июля 1561 года. Бальтазар уже почти пять лет является моим тайным любовником. Мы встречаемся под покровом ночи, сливаясь в тенях в безудержной страсти. Мысли о нём поглощают меня. Родители уже давно настаивают, чтобы я вышла замуж.

— Ах да, — выдохнул он, благоговейно склонив голову. — Вот здесь она изливает отцу душу и рассказывает, как много я для неё значил.

В его голосе звучали боль и тоска, выдавая силу связывавших их чувств и глубину его страданий.

На лице Бальтазара застыло выражение безмятежного благоговения. Он прижал дневник к груди и крепко зажмурился. Его руки стиснули книгу изо всех сил, словно эти объятия могли спасти его от мучительной участи, ожидавшей впереди.

— О, моя милая, нежная Алина. Моя единственная настоящая любовь.

Я наблюдал