Принц ненависти - Джаггер Коул

— Оливер!

Когда я кончаю, это выход за пределы тела. Будто моя душа покидает физическую форму, когда все молекулы в моих клетках загораются одновременно. Я кричу, отчаянно цепляясь за него и разбиваясь снова и снова.

Он стонет, вдавливая свой рот в мой и зарываясь в меня до основания, когда тоже начинает кончать. Сила этого заставляет мой пульс пропускать удар, когда его сперма наполняет меня — всё больше и больше, снова и снова, пока я держу его так крепко, что, кажется, не могу дышать.

Затем я смутно осознаю, как он осторожно выходит из меня, подхватывает на руки и уносит прочь.

Глава 33

Её волосы влажные на моей груди, когда мы лежим в моей постели, мои руки обнимают её. Я уверен, что горячая ванна в ванне на львиных лапах помогла. Я уверен, что и мой язык помог, когда он нежно ласкал её киску последние сорок пять минут. Но я всё ещё беспокоюсь, что ей больно.

В конце концов, я не маленький мужчина. Но что важнее...

Это был её первый раз.

Я был её первым.

Дикое, свирепо-собственническое чувство поднимается во мне, когда я смотрю на нежного ангела, полусонного в моих объятиях.

И я, чёрт возьми, буду её единственным.

Часть меня ненавидит себя за то, что не понял, насколько мало у неё опыта. Теперь, после ванны, мне стало совершенно ясно, насколько она неопытна.

Я был не просто первым мужчиной, который чувствовал, как её киска сжимается и кончает вокруг моего члена.

Я был первым, кто попробовал её на вкус.

Я был первым, кто довёл её до оргазма.

Я был первым, кто, блять, поцеловал её.

Блять.

Если бы я знал...

Я качаю головой. Если бы я знал, то что? Был бы я «нежнее» в наших прошлых встречах? Был бы я менее резким и властным в тоне, когда говорил ей «встань на грёбаные колени и проглоти мой член, как хорошая девочка»?

Боже, даже когда я думаю об этом, мой член твердеет между нами. Честно говоря, я не уверен, что знание того, что я знаю сейчас, изменило бы что-то. Не с тем, как она электризует меня. Как она бесит и бросает мне вызов.

Как она зажигает части моей души и сердца, которые, как я думал, я прижег много лет назад.

Роза тихо смеётся у моей груди, поворачивая голову и ухмыляясь мне. Её рука скользит вниз, и я стону, когда она проводит изящным пальцем по моему твердеющему члену.

— О чём задумался?

— Я вполне уверен, что ты можешь догадаться о характере моих мыслей.

Она ухмыляется, как кошка, поймавшая канарейку. Когда её кулак начинает смыкаться вокруг меня, я качаю головой и беру её руку в свою.

— Я хочу, чтобы ты сначала отдохнула.

Она закатывает глаза.

— Ты меня не сломал, знаешь. Ты был нежным, как и обещал.

— Почти, — бормочу я.

Она краснеет: — Ладно, почти-нежным. Но поверь, это было идеально.

— Дело в том, что мне нужно, чтобы ты отдохнула, потому что я не уверен, что смогу так же контролировать себя в следующий раз.

Её лицо заливается жаром, она закусывает нижнюю губу, глаза расширяются от похоти.

— О, правда...? — выдыхает она.

— Правда.

Она вздрагивает, проводя рукой по моей груди и прижимаясь ко мне. Затем я вижу, как её глаза метнулись к моей тумбочке, а затем обратно ко мне. Затем снова к тумбочке — к ящику, конкретно.

К чёрту.

Я имею в виду, полностью и окончательно к чёрту.

Она может знать. По крайней мере, часть.

— Это называется болезнью Таркова-Тимоса.

Она моргает, её глаза метнулись к моим.

— Что?

— Когда я сказал тебе, что у меня припадки, — тихо бормочу я. — Это... не они.

Она кивает, её глаза впиваются в мои.

— Так что же это...?

— Болезнь Таркова-Тимоса? Это... — Я закрываю глаза. — Это почему я такой.

— Невероятно одарённый анатомически?

Я усмехаюсь, затем улыбка исчезает.

— Невероятно злой.

Она хмурится: — Но ты... многое пережил. У тебя было много травм за последние...

— Это не просто обычный гнев, — устало бормочу я. — Это... всепоглощающий. Это как безумие, которое полностью захватывает и отключает остальную часть меня, пока я не знаю ничего, кроме ненависти и ярости.

Мой рот кривится, когда я смотрю на неё.

— Я называю его моим зверем. Моим монстром.

Она вздрагивает рядом со мной.

— Это чрезвычайно редкое неврологическое расстройство, при котором собственная иммунная система организма атакует части миндалевидного тела — оно находится в височной доле мозга — вызывая иррациональные и всепоглощающие приступы ярости и агрессии. Когда у меня случается приступ, это потому, что химия моего мозга нарушается. Болезнь повышает адреналин и полностью уничтожает уровень серотонина.

Я отвожу взгляд.

И в конце концов это убьёт меня.

Скоро.

Потому что болезнь Таркова-Тимоса стопроцентно смертельна, обычно к сорока годам. Приступы будут усиливаться и учащаться. Самодельное лекарство, которое я принимаю, чтобы оттянуть неизбежное, перестанет действовать.

В конце концов я поддамся безумию, вызванному яростью, и войду в состояние фуги на несколько дней или, возможно, неделю, пока болезнь будет с радостью разрушать мой мозг и другие жизненно важные органы.

А затем она убьёт меня.

Но я не говорю ей эту часть. Ей не нужно знать.

Роза хмурится: — Есть лекарство?

Я качаю головой: — Когда я говорю «редкое», я имею в виду, блять, редкое. Задокументировано всего двадцать пять случаев в мире, и четверо из них — мужчины в моей семье. У моего деда это было, как и у моего отца. Как и у меня.

Моя челюсть скрежещет.

— Как и у Джейкоба.

Она ничего не говорит. Ей не нужно. То, как она наклоняется, чтобы поцеловать мою грудь, говорит больше, чем любые слова.

— Это то... — Она замолкает. — Прости, забудь.

— Нет, говори.

Она смотрит на меня.

— Пожалуйста, — мягко говорю я.

— Поэтому Джейкоб...

— Убивал людей? — заканчиваю я за неё. Я качаю головой. — Нет. Он был просто... проблемным. Очень, очень проблемным.

— Мне так жаль, Оливер.

Я криво улыбаюсь, молча кивая в знак благодарности.

— У него с детства был и ряд других психических проблем. Пиромания, мания величия, комплекс злокачественного нарциссизма...

Я отвожу взгляд. Её рука берёт мою, сжимая.

— Я знаю, что они неправы, знаешь.

Я хмурюсь, глядя на неё.

— Кто неправ?

— Пресса, когда они строят догадки, что ты покрывал... ну, ты знаешь.

— И что заставляет тебя думать,