Принц ненависти - Джаггер Коул

Я нервно смеюсь. Киллиан выглядит абсолютно серьёзным.

Моё лицо бледнеет.

— Я... да, не думаю, что это понадобится.

— Будем надеяться.

Он пожимает плечами, и его поведение внезапно меняется. Вспышка кровожадного психоза, которую я только что видела, исчезает, и он снова становится обаятельным ирландцем с огоньком в изумрудных глазах.

— Было приятно поговорить с тобой, Роза. Я бы хотел, чтобы мы снова увиделись.

— Я тоже.

Он улыбается, прежде чем внезапно его поведение снова меняется.

— Предупреждение.

Я нервно сглатываю: — О чём?

— О твоём отце.

Я напрягаюсь. Мы уже говорили о моём отце, и я знаю, что Киллиан не одобрял его и мою мать.

— Что бы ни делал Пол для Принца... — лицо Киллиана темнеет, его острая челюсть скрежещет. — Когда все закончится, будь с ним осторожна.

Я хмурюсь: — Слушай, я знаю, у вас плохая история...

Он холодно смеётся: — Возможно, я недостаточно ясно выразился. Я бы с удовольствием купил билет, чтобы увидеть, как с твоего отца живьём сдирают кожу, и принёс бы попкорн на это мероприятие.

У меня скручивает желудок.

— И это не потому, что я не «одобрял» его и мою дорогую сестру. Не потому, что он мне не нравится. Даже не потому, что он был бесхарактерным трусом, который бросил мою сестру до твоего рождения.

Что-то холодное вонзается в моё сердце от этого напоминания.

— А потому, что в глубине души Пол Лоран — паразит, — рычит он. — И я говорю тебе прямо сейчас: он продал бы родную мать за нужную цену.

Глаза Киллиана опасно сверкают.

— Или родную дочь.

После того как дядя уходит, мы с Оливером медленно направляемся обратно к машине. Только через несколько минут я замечаю, что моя рука в его.

Улыбка расползается по моим губам, затем я прогоняю её.

Я смотрю по сторонам, молча читая имена на некоторых надгробиях и памятниках. Затем мой взгляд падает на потрясающий чёрный монумент через несколько рядов — огромный постамент с ужасающей фигурой ангела, драматично возвышающегося сверху, будто он в свободном падении.

— Ого, кто похоронен там...

— Пошли.

Я вздрагиваю от того, как его рука внезапно сжимает мою, сильно дёргая за собой.

— Подожди, я просто хочу посмотреть...

— Мы уходим, — холодно рявкает Оливер.

Я сердито хмурюсь, вырывая руку.

— Успокойся, — шиплю я, отступая от него, проходя между двумя могилами к той, что привлекла моё внимание. — Я просто хочу на секунду взглянуть на надгробие! Не надо откусывать мне голову!

Его лицо становится непроницаемым и холодным, но я игнорирую его, поворачиваясь и проходя около пятнадцати футов к могиле.

Боже, минуту назад он заставлял меня стонать в его рот, привёл познакомиться с дядей и показал, где похоронена моя мать. А в следующую минуту он снова превращается в монстра. И самое страшное — перемена происходит так чертовски быстро, что у меня голова идёт кругом...

Я замираю перед могилой, моё лицо падает, сердце сжимается.

Ладно, я официально идиотка.

Моё горло сжимается, когда я читаю имя, высеченное на холодном чёрном камне.

Джейкоб Принц.

Сын Оливера.

Я пытаюсь повернуться и бежать обратно к нему, извиниться, но не могу двинуться.

— Это ангел Вельзевул.

Я напрягаюсь при звуке голоса Оливера рядом. Повернувшись, моё сердце болит за него, когда я вижу боль на его лице, когда он кивает на статую, нависающую над нами.

— Оливер, я...

— Вельзевул был одним из первых семи падших ангелов. По крайней мере, по словам Джона Мильтона, — тихо бормочет он. — Принц небесный, низвергнутый во тьму. — Его плечо слегка пожимает. — Показалось уместным.

Моё сердце снова сжимается. Глядя на боль на лице Оливера, я вижу за кровавым монстром, каким мир видит Джейкоба Принца, сына, которым он был до всего насилия.

Сына Оливера.

Я снова поворачиваюсь к камню. Затем хмурюсь, когда мой взгляд впитывает остальную часть монумента за именем и датами. Что-то на боку, что-то разбрызгано. Следы ожогов на части основания.

Слова «убийца», «псих», «маньяк» и другие эпитеты, нацарапанные на чёрном камне мелом.

Слёзы застилают глаза. Джейкоб Принц, возможно, и был всем этим — молодым человеком, сжёгшим семь женщин заживо, включая свою бывшую мачеху, когда ему едва исполнилось восемнадцать.

Но это не значит, что Оливер заслуживает видеть это осквернение.

Прежде чем я понимаю, что делаю, я шагаю вперёд и опускаюсь на колени у основания монумента, срывая шарф.

— Что ты...

Он замолкает, когда я начинаю тереть мел, размазывая и стирая жестокие слова. Стирая следы ожогов от того, как кто-то пытался поджечь камень, и смывая то, что я надеюсь, просто сырые яйца, разбрызганные по нему.

Закончив, я встаю, глядя на могилу. Затем хмурюсь.

— Я сейчас вернусь.

— Роза...

Но я уже бегу обратно сквозь надгробия к белому мраморному мавзолею. Минуту или около того спустя я возвращаюсь и опускаюсь на колени, чтобы возложить одну розу из букета дяди к подножию могилы Джейкоба.

Сестра Кармен однажды сказала мне, что надгробия и памятники, даже похороны, не для мёртвых.

Они для живых. Для завершения. Для процесса скорби. Для памяти души, которая когда-то жила.

Я возлагаю розу на могилу безумного, жестокого убийцы не ради него самого.

Я возлагаю её ради скорбящего отца, которого он оставил после себя.

Закончив, я отступаю. Мгновение Оливер молчит. Но когда моя рука скользит в его, он крепко сжимает её и переплетает пальцы с моими.

— Спасибо, — тихо бормочет он.

Мы стоим так какое-то время, пока не начинается холодный дождь. Даже тогда мы остаёмся так, рука в руке: я, ребёнок, потерявший родителя. И он, родитель, потерявший ребёнка.

— Ты сыграешь для меня?

Он в основном молчал всю дорогу домой. Даже когда он поднялся со мной в музыкальную комнату, мы едва обменялись двумя словами с кладбища. До сих пор, когда он смотрит мне в глаза и жестом указывает на пианино рядом.

Я улыбаюсь, кивая.

— Есть пожелания?

Он качает головой, его глаза ищут мои.

— Играй то, что у тебя в сердце.

Я снова улыбаюсь ему, отворачиваясь и садясь на банкетку. Мои пальцы скользят по клавишам, пока я ищу в голове — в сердце — правильную пьесу. Я колеблюсь, думая о Бетховене, Шопене, Григе, Равеле и Дебюсси.

И затем внезапно я знаю.

Сквозь лавину классических романтиков и более поздних импрессионистов мой разум внезапно обращается к сестре Кармен. Одним из её любимых фильмов был французский фильм «Амели», и я внезапно вспоминаю, как