Попала в книгу Главной злодейкой - Елена Звездная

И он поцеловал меня — глубоко, грязно, исступленно, забирая дыхание, забирая свободу, забирая меня целиком, без остатка. И в этот момент, растворяясь в его силе, я поняла, что все мои планы рухнули не потому, что я плохой стратег. А потому что против такой стихии не строят плотины.

В ней тонут.

Он оторвался от стены, удерживая меня на руках с пугающей легкостью, словно я была не живым человеком, а невесомой жертвой, подношением алтарю. Он нес меня к кровати — огромному ложу под балдахином из тяжелого черного бархата, которое в этом полумраке казалось эшафотом.

Медленно опустил меня на прохладные шелковые простыни. Контраст между холодом ткани и испепеляющим жаром его тела, нависшего сверху, заставил меня судорожно выдохнуть.

Он не лег сразу. Он навис надо мной, уперевшись руками по обе стороны от моей головы, запирая меня в клетку из своих мышц и воли. Его рубашка распахнулась окончательно, открывая грудь, на которой в отблесках камина я заметила странные, мерцающие узоры — словно под человеческой кожей проступали древние руны или контуры чешуи.

— Ты прекрасна, — произнес он, разглядывая меня, распростертую перед ним, с жадностью голодающего. — Очень нежная. Слишком хрупкая. Твоя кожа… — он провел костяшками пальцев по моей груди, оставляя за собой дорожку огня, — …она создана, чтобы на ней оставались следы. Мои следы.

Я попыталась свести ноги, закрыться, спрятаться от этого всевидящего, раздевающего взгляда, но он одним движением колена развел мои бедра, вклиниваясь между ними. Это было грубо, властно, бескомпромиссно.

— Не прячься, — приказал он. — Я хочу видеть все. Я хочу видеть, как твоя эльфийская сдержанность ломается под моим напором.

Он наклонился и поцеловал ложбинку между грудей. Я выгнулась дугой, пальцы сами собой зарылись в его волосы — жесткие, шелковистые, пахнущие дымом.

Магия в комнате сгустилась до такой степени, что воздух стал вязким. Я чувствовала, как его сила — тяжелая, темная, пульсирующая- обволакивает меня, проникает под кожу, смешиваясь с кровью. Это было похоже на интоксикацию. На до безумия сладкий яд.

— Ваше Величество… — простонала я, не узнавая собственного голоса.

— Имя, — рыкнул он, кусая нежную кожу на моем животе, заставляя мышцы сокращаться в сладком спазме. — Назови мое имя, Лириэль. Забудь титулы. Здесь нет Императора. Здесь есть только мужчина, который сходит с ума от твоего запаха.

— Рейнхард… — имя, которое я помнила из книги, сорвалось с губ впервые.

Услышав его, он замер на секунду, а затем его движения стали еще более яростными, еще более собственническими.

— Да, — выдохнул он.

Его рука скользнула вниз, туда, где уже было влажно и горячо от одного его присутствия. Он не спрашивал разрешения, он не готовил — он знал, что мое тело предало меня еще в тот момент, когда я переступила порог этой спальни.

Когда он коснулся меня, мир взорвался вспышками цвета под веками. Это было слишком — слишком остро, слишком глубоко, слишком… много.

— Смотри на меня, — потребовал он, перехватывая мои запястья и прижимая их к подушке над головой.

Я открыла глаза.

Надо мной был не человек. В его глазах не осталось ничего человеческого — только вертикальные зрачки и сияющая синева чистой магии. Его лицо было искажено маской первобытного наслаждения и торжества.

Он вошел в меня одним мощным, тягучим движением, заполняя собой до отказа, завоевывая, присваивая. Я вскрикнула, но он накрыл мой рот своим, глотая мой крик, превращая его в общий стон.

Это было похоже на падение в вулкан. Больно, страшно и невыразимо прекрасно. Он двигался с ритмом, который диктовала не человеческая природа, а что-то более древнее, звериное. Каждый толчок выбивал из меня мысли, память, страхи, оставляя только чистое ощущение его внутри меня.

— Ты моя, — шептал он в исступлении, покрывая мое лицо поцелуями. — Теперь ты чувствуешь? Ты чувствуешь, кому ты принадлежишь?

Я не могла ответить. Я могла только цепляться за его плечи, царапать его спину, оставляя те самые следы, о которых он говорил, и плавиться в этом инфернальном огне, понимая, что сгораю дотла. И что из этого пепла прежняя Лириэль уже никогда не восстанет.

Это был не ритм, это была лавина. Он наращивал темп, вбивая меня в матрас, выбивая из легких воздух, заставляя меня балансировать на тонкой грани между болью и экстазом, который был острее ножа. Его дыхание опаляло мое лицо, его пот смешивался с моим, превращая нас в единое, скользкое, горячее целое.

Я чувствовала, как внутри меня натягивается струна — до звона, до предела прочности. Магия, пульсирующая в его теле, перетекала в меня с каждым толчком, переполняя, затапливая, выжигая нервные окончания. Я металась под ним, кусала губы до крови, царапала его плечи, не в силах сдержать нарастающий внутри крик.

— Отдай мне все, — рычал он, и его голос вибрировал в моей грудной клетке. — Отпусти себя. Сгори для меня.

И я отпустила. Мир сузился до одной точки, до этого невыносимого давления, а затем взорвался. Это было похоже на вспышку сверхновой внутри тела. Я выгнулась, закричала, не слыша собственного голоса, чувствуя, как волны удовольствия скручивают мышцы, как сознание разлетается на тысячи искр.

В тот же миг Рейнхард сжал меня так, что хрустнули кости, и с низким, утробным рыком, похожим на рокот землетрясения, излился в меня, отдавая свою силу и свою тьму. Мы замерли в этом спазме, сплавленные жаром и магией, пока последние отголоски бури не стихли, оставив нас опустошенными и дрожащими.

Он рухнул на меня, тяжелый, мокрый, горячий. Его сердце билось о мои ребра как молот о наковальню.

Несколько долгих минут мы лежали в тишине, нарушаемой только нашим сбивчивым дыханием. Затем он медленно, неохотно приподнялся на локтях.

Его глаза, все еще с вертикальными зрачками, медленно прояснялись, возвращаясь от звериного безумия к человеческому осознанию. Он посмотрел на меня — на мои разметавшиеся волосы, на искусанные губы, на синяки, уже начинающие проступать на бледной коже от его хватки.

Взгляд его скользнул ниже.

Он отстранился, выходя из меня, и я почувствовала пустоту и холод, но тут же — влагу.

Рейнхард посмотрел на свои бедра, на смятые простыни. На них алели капли крови. Моей крови. Свидетельство того, что он забрал то, что я так долго берегла, забрал грубо и безвозвратно.

Но в его взгляде не было вины. Там вспыхнуло что-то темное, собственническое, почти религиозное.

— Кровь, — прошептал он, и его голос был хриплым, полным благоговения хищника перед убитой добычей.

Он потянулся к прикроватному столику, схватил край белоснежной простыни, намереваясь вытереть меня.