Попала в книгу Главной злодейкой - Елена Звездная

— Я пришла сказать, — я дерзко вскинула подбородок, глядя в его вертикальные зрачки. — что если ты решишь слизать крем с кого-то другого, Рейнхард…

Он не дал мне договорить. Его рот накрыл мой в яростном, почти болезненном поцелуе. Он не просто целовал — он клеймил, доказывая, что никакая Оливия, никакая «героиня» не сможет перебить ту магическую и плотскую связь, которую он выстроил между нами.

Только я… я не верила. Может быть сейчас, в это мгновение, в этом одеянии мне и удалось сместить вектор его интереса с Оливии на себя, но что, если бы я не пришла?

И руки дрогнули…

— Отпусти, — потребовала, чувствуя как по щекам текут слезы. — Все кончено. Все просто кончено. Не хочу больше. Ничего не хочу. Абсолютно ничего.

Он замер. Его руки, только что жадно сминавшие шелк на моих плечах, внезапно стали неподвижными, но хватка не ослабла. Напротив, он вцепился в меня так, словно я была единственным выступом скалы над пропастью.

Мои слова — это «ничего не хочу» — ударили его сильнее, чем любая эльфийская магия. Я видела, как в его синих глазах, затянутых демонической дымкой, на мгновение промелькнуло что-то похожее на подлинный, человеческий страх. Но он тут же сменился первобытной, драконьей яростью.

— Кончено? — его голос превратился в низкий, вибрирующий рокот, от которого задрожали бокалы на его столе. — Ты думаешь, ты можешь просто… передумать? После того, как я выжег в себе все, кроме потребности в тебе?

Он рывком притянул меня к себе, заставляя смотреть прямо в бездну его вертикальных зрачков. Мои слезы обжигали его пальцы, которыми он грубо вытирал мои щеки.

— Ты видела эту служанку? — он кивнул на закрытую дверь, и в его голосе прозвучало такое сокрушительное презрение, что мне стало почти жаль Оливию. — Ты думаешь, ее порезанный палец и пролитая уха могут сравниться с тем пожаром, который ты устроила в моей крови? Ты думаешь, я бы посмотрел на нее, если бы тебя не было?

— Да… — тихо ответила, захлебываясь рыданиями. — Ты сам говорил, что не откажешься от сокровища, если тебе его предложат. Так ты взял меня. Так… ты возьмешь ее. И я… я жалею, что вмешалась. Мне не следовало… Хочу, чтобы все закончилось… Просто закончилось.

И вновь посмотрев на него, попросила:

— Отпусти… пожалуйста.

Он разжал пальцы. Медленно, словно каждое движение стоило ему нечеловеческих усилий, его хватка ослабла, и я почувствовала, как по рукам пробежал холод от внезапной свободы.

Я сделала шаг назад, к двери, не в силах оторвать от него взгляда. Я пятилась, словно от опасного зверя, который в любой момент мог передумать и броситься в последнюю атаку. Но он стоял неподвижно, застыв в тени массивного шкафа, и лишь его синие глаза светились в полумраке кабинета, точно два сапфировых костра.

Остановилась на мгновение у самого порога, чтобы навсегда запомнить его таким.

Он был ослепителен. Даже сейчас, в этом хаосе из разлитого супа и разорванных карт, Рейнхард выглядел как воплощение темного, пугающего совершенства. Его серебристые волосы, обычно безупречно собранные, теперь тяжелым шелком рассыпались по плечам, обрамляя лицо, высеченное из бледного мрамора. Мундир, расшитый серебром, был расстегнут у ворота, обнажая мощную шею и край тех самых мерцающих узоров на ключицах, которые я целовала сегодня на рассвете.

Его лицо казалось маской яростного страдания. Прямой нос, волевой подбородок, четко очерченные губы, которые еще минуту назад сминали мои с такой жадностью… Он казался не человеком, а сошедшим с пьедестала богом войны — прекрасным, беспощадным и бесконечно далеким от всего человеческого. В его облике было столько концентрированной силы, что сам воздух вокруг него казался наэлектризованным.

Я смотрела на него — своего Дракона, своего господина, своего мучителя — и понимала, что люблю его больше жизни. И именно поэтому я должна была уйти. Я не могла ждать того дня, когда в этих синих глазах вместо одержимости я увижу скуку, а потом — его спину, уходящую вслед за Оливией.

— Прощай, Рейнхард, — прошептала я, и голос мой сорвался.

Я резко развернулась и выбежала в коридор, не оборачиваясь на его глухой, похожий на стон рык: «Лириэль!..»

Я бежала по бесконечным галереям, не видя дороги из-за слез. Халат путался в ногах, холодный мрамор обжигал босые ступни, но я не останавливалась, пока не ворвалась в свои прежние покои.

Йоли не было — я сама отправила ее утром к отцу. В комнате царил идеальный порядок, розовые ковры невинно пушились под ногами, а на туалетном столике, среди флаконов с духами, лежал он. Крошечный пузырек из темного стекла, запечатанный воском.

Мне его дали чтобы устранять «преграды», но я собиралась устранить себя.

Взяла флакон. Он был холодным и тяжелым.

Села на край постели, той самой, где Рейнхард клеймил меня своими поцелуями, где он обещал, что я буду его навсегда. Ложь. Все в этом книжном мире было ложью, кроме этой боли в моей груди.

Пальцы дрожали, когда я срывала воск. Я знала, что у меня есть всего несколько секунд, прежде чем он ворвется сюда. Драконы не отпускают свою добычу просто так. Он придет, чтобы снова запереть меня, снова подчинить, снова заставить плавиться в его руках.

Но на этот раз я перепишу финал сама.

Я поднесла флакон к губам, чувствуя горький запах трав и чего-то металлического. Если автор — идиотка, то я — очень плохой игрок. Я не хочу быть императрицей, не хочу быть тенью великой любви Оливии, я не хочу… видеть, как он уходит. Не хочу жить этим предчувствием боли, лучше не любить вообще, чем любить так…

Быстро, опасаясь, что меня остановят, сделала глоток, и в ту же секунду дверь в спальню разлетелась в щепки под ударом магической волны.

— ЛИРИЭЛЬ! — голос Рейнхарда обрушился на комнату вместе с грохотом рушащегося дерева.

Я посмотрела на него через плечо, чувствуя, как по венам медленно разливается странный холод. Он стоял в проеме, окутанный синим пламенем, его глаза полыхали нечеловеческим светом, а лицо было искажено таким первобытным ужасом, которого я никогда не видела у этого великого правителя.

Пустой флакон выпал из моих пальцев, глухо стукнувшись о розовый ворс ковра.

— Слишком… поздно, — прошептала я, чувствуя, как мир начинает медленно тускнеть, а его прекрасный, восхитительный образ — расплываться в моих глазах.

И прежде, чем тьма накрыла меня полностью, я прошептала:

— Ты будешь счастлив, Рейнхард,