Попала в книгу Главной злодейкой - Елена Звездная

Последним, что я услышала, был отчаянный рев дракона, потерявшего абсолютно все…

Мой Дракон, я была лишь заменой, а твоя истинная любовь еще будет с тобой. И я, правда, этому очень рада.

* * *

Тьма не была ласковой. Она была тяжелой, пахнущей пылью и старым переплетом, она давила на веки, пока я не рванулась вверх, захлебываясь собственным криком.

Горло обожгло не ядом, а сухим воздухом.

Я сидела на кровати, судорожно хватая ртом кислород, а сердце колотилось о ребра так неистово, что казалось, оно вот-вот проломит грудную клетку. Руки инстинктивно потянулись к шее — там не было меток, не было жара его губ. Только холодный пот и липкая пижама с дурацким принтом.

Я была не в Восточном крыле.

Вокруг не было шелка, расшитого золотом, не было магии. Вместо этого — знакомые серые обои в цветочек, тусклый свет уличного фонаря, пробивающийся сквозь дешевые жалюзи, и мерный, раздражающий гул старого холодильника с кухни.

Москва. Поздняя осень. Моя «однушка» в спальном районе.

— Это к лучшему… — выдохнула я, и мой голос прозвучал чуждо и жалко в этой стерильной тишине. — Это к лучшему… Но почему так больно?

Я вскочила с кровати, ноги запутались в тяжелом синтетическом одеяле, и я рухнула на пол. Ковер под пальцами был жестким, синтетическим, колючим. Не розовым. Не пушистым. Без запаха лаванды.

Я завыла. Это был звук раненого зверя, которому вскрыли грудь и вынули сердце, оставив жить.

Я помнила все. Каждый толчок Рейнхарда внутри меня, каждую его клятву, каждый его рык. Я чувствовала фантомный вкус яда на языке и видела — отчетливо, до рези в глазах — его лицо в ту последнюю секунду. Тот ужас. Ту агонию в синих глазах. Тот рев дракона, который я сама, своими руками, превратила в пепел.

— Рейнхард… — я забилась в истерике, вцепившись ногтями в ламинат. — Рейнхард, прости меня! Прости!

Истерика накрыла меня лавиной. Я кричала, срывая голос, колотила кулаками по полу, пока костяшки не превратились в кровавое месиво. Внутри все горело. Я выпила яд, чтобы не видеть, как он уходит к Оливии, но я не учла одного — жизнь не закончилась. Вот только жизнь без него была хуже смерти.

Я доползла до стола, где лежал мой ноутбук. Трясущимися пальцами открыла крышку. Экран больно ударил по глазам белым светом.

Та самая страница. Тот самый роман.

Я пролистала до конца.

Посмотрела на текст последней главы. Строчки плыли перед глазами.

«Главная злодейка Лириэль пала, сраженная собственным малодушием. Император Рейнхард стоял над её остывающим телом, и лицо его было бесстрастно, как маска. Наконец-то тень, омрачавшая его правление, исчезла. Он повернулся к Оливии, которая ждала его у дверей…»

— Правда? Она изменила конец?

Я забилась в угол между шкафом и кроватью, обхватив колени руками. Меня трясло в крупной дрожи. В этой московской квартире было невыносимо холодно. Я чувствовала себя так, словно меня вырвали из раскаленного ада и бросили в ледяную пустоту, где не было смысла, не было магии, не было Его.

Там, в книге, я была злодейкой. Я была грешницей. Я была женщиной, которую Дракон брал на столе среди карт и чернил. Но там я была живой.

Здесь я была никем. Обычной девчонкой, которая сходит с ума в четырех стенах под звуки проезжающих машин.

Я вернулась домой. Но мой дом остался там — на окровавленном розовом ковре под тяжелым взглядом самого прекрасного чудовища во всех мирах.

* * *

Жизнь потянулась своим чередом, но в ней появилось одно непреложное правило — больше никаких романов. Вообще никаких. Библиотека была вычищена, аккаунты на книжных сайтах удалены, а само слово «любовь» вызывало у меня приступ глухой, сдавливающей горло истерики.

Я записалась к психологу. Трижды в неделю я сидела в мягком кресле в кабинете, пахнущем лавандой (что поначалу вызывало у меня рыдания), и слушала рассуждения о «посттравматическом стрессовом расстройстве», «ярком осознанном сновидении» и «защитном механизме психики от реальности мегаполиса».

— Вы придумали себе этого мужчину, чтобы заполнить пустоту, — мягко говорила психолог, поправляя очки. — Дракон — это символ подавленной агрессии и страсти, которую вы боитесь проявить в реальной жизни.

Я кивала, глотала прописанные антидепрессанты и смотрела в окно на серую московскую слякоть. Таблетки делали мир плоским и ватным, но они не могли стереть фантомную боль внизу живота. Они не могли убрать ощущение тяжелой ладони на моей пояснице. Психолог называла это «психосоматикой»…

Я училась как одержимая. Диплом, курсы, английский, статистика — я забивала мозг цифрами и фактами, чтобы там не осталось места для его серебристых волос и синего пламени в глазах. Я стала лучшей на потоке. Холодная, эффективная, идеально функционирующая машина. Друзья говорили, что я «повзрослела». Я знала, что я просто умерла внутри.

Но ночами… ночами все рушилось.

Стоило мне выключить свет и прижаться лицом к синтетической подушке, как Москва исчезала. Я плакала — тихо, чтобы не напугать соседей за тонкими стенами, — и в каждом всхлипе звала его. Моя память была моим проклятием. Я помнила вкус его кожи — горьковато-соленый. Помнила, как его тело — жаркое, мощное, покрытое рунами — накрывало мое, заставляя забыть, как дышать.

В моем воображении я бесконечно прокручивала ту последнюю сцену. Его лицо в дверном проеме. Его крик.

«Зачем я это сделала? — думала я, кусая губы до крови. — Зачем я поверила этой тупой книге? Зачем я решила, что он уйдет к Оливии? Он ведь смотрел на меня так, словно я — его единственный воздух».

Иногда в Москве случались грозы. И тогда мне становилось по-настоящему страшно. Когда небо раскалывалось от молний, а воздух пах озоном, я забивалась под одеяло, потому что этот запах… этот запах принадлежал Ему. Рейнхарду. Моему Дракону. Мне казалось, что если я выгляну в окно, я увижу в черном небе над Химками огромную крылатую тень.

Но там были только самолеты, идущие на посадку в Шереметьево.

Я превратилась в тень самой себя. Я жила в мире, где было много людей, но не было Его. И это было хуже любого ада, который я могла себе представить. Я была «злодейкой», которая сбежала с собственной казни, но приговорила себя к пожизненному одиночеству в серой клетке реальности.

Однажды, спустя почти год, я шла из университета. Был промозглый ноябрьский вечер. Люди толкались, спешили к метро, пахло выхлопными газами и дешевым кофе. Я остановилась у пешеходного перехода, глядя на мигающий красный свет.