Забавная история - Эмили Генри

— Ты можешь наклониться и опереться на комод? — просит он.

— Серьёзно? — вопрошаю я.

— Мне нужно упереться поудобнее, — говорит он, — и каждый раз, когда я тяну, ты вся тянешься за мной.

Боже милостивый, что я сделала, чтобы заслужить это?

О, точно. Я солгала о том, что у меня отношения с этим мужчиной, а потом набросилась на него на лавандовой ферме, чтобы расстроить своего бывшего жениха. Это могло привести к подобному наказанию.

Я хватаюсь руками за верх его комода. Майлз кладёт ладонь мне на бедро, крепко удерживая меня, и снова тянет, расстёгивает молнию на несколько блаженных миллиметров, прежде чем она снова застревает, и его хватка на мне становится крепче.

— Отвлеки меня, — шепчу я себе под нос.

— Я обещаю, мы снимем это с тебя, — говорит он.

Это неправильный способ отвлечь.

— Я сейчас чувствую себя невыносимо глупо, Майлз, так что тебе придётся придумать что-нибудь получше. Скажи мне что-нибудь ужасное.

Он смеётся.

— Ладно. Как насчёт такого: когда мы с Петрой получили по почте приглашение на твою свадьбу, она сказала мне, что не хочет выходить замуж, и я подумал: «Круто, нет проблем». Потому что я думал, что она имела в виду в целом, а не то, что она не хочет выходить замуж конкретно за меня.

Я роняю лицо на комод. Мой болезненный стон сменяется чем-то более натужным, мои плечи сотрясаются от эмоций.

— Чёрт, — говорит он. — Прости. Я не помогаю, — Майлз берёт меня за оба бёдра. — Эй.

Я выпрямляюсь, качая головой, пока меня душит смех, а из глаз текут слёзы.

— Дафна, — шепчет он позади меня, всё ещё нежно и сладко, притягивая меня спиной к своей груди и обвивая руками мою талию.

— Майлз, — наконец выдавливаю я, поворачиваясь в его объятиях. — Для чего была гигиеническая помада? — новый приступ смеха заглушает мой голос.

Он замечает это. Его рот открывается и закрывается.

— Я подумала, что это может смягчить движение бегунка.

— Тебе понадобилась смазка для моей молнии, — говорю я.

— На самом деле, — возражает он, — я специально попросил гигиеническую помаду, чтобы никому из нас не пришлось произносить это предложение.

Я ударяюсь лбом о его ключицу, и от смеха меня скручивает пополам. Его рука скользит вверх по моей спине, и от его прикосновения по моей коже пробегают мурашки, останавливаясь у основания моей шеи. Его смех эхом отдаётся во мне.

— Ты просто был готов к этому, — говорю я. — Со сколькими соседями по комнате тебе приходилось это делать?

— С десятками, — его руки разжимаются, и Майлз снова поворачивает меня. — Но ты первая, у кого нашлась гигиеническая помада, — он зажимает молнию и слегка дёргает.

После всего этого пыхтения, борьбы и рывков молния скользит вниз по моей пояснице, костяшки пальцев Майлза опускаются по моей коже.

Я дрожу от этого ощущения, чувствую покалывание во всём теле, ощущая его присутствие.

Он не сразу отстраняется, и я ловлю себя на том, что мой вес смещается назад, навстречу его прикосновению. Его пальцы разжимаются, а ладонь ложится мне на поясницу.

Лиф платья болтается, под действием силы тяжести бретельки сползают с моих рук, и юбка тянет всё платье к земле.

Я ловлю лиф на груди и прижимаю его к себе, поворачиваясь к Майлзу.

— Спасибо.

— Вот, — он отстраняется от меня, избегая моего взгляда, и достаёт из открытого верхнего ящика комода свободную серую футболку. Когда он натягивает её мне через голову, меня окутывает его запах имбирного пряника, и он одёргивает подол футболки поверх платья.

Когда я отпускаю лиф, вся кружевная конструкция стекает к моим ногам. Я просовываю руки в рукава футболки, а Майлз помогает мне перешагнуть через юбку, осторожно высвобождая мои волосы из-под футболки.

Он снова поднимает на меня глаза, и в комнате воцаряется тишина.

— Спасибо, — говорю я снова, на этот раз шёпотом.

— Я захочу получить её обратно, — тихо поддразнивает он. — Это моя любимая футболка с десяти лет.

Я впервые замечаю её переднюю часть: потрескавшийся виниловый рисунок мультяшного верблюда, курящего гигантскую сигарету. Усмехаясь, я встречаюсь с ним взглядом.

— Это твоя любимая футболка с детства? Ходячая реклама никотина?

Его улыбка становится шире. Его пальцы рассеянно касаются моего подбородка, и я чувствую, как меня тянет к нему, наши животы соприкасаются, его сердце бьётся во мне.

— Это верблюд, Дафна, — говорит он с кривой усмешкой. — В солнечных очках.

— Я немедленно переоденусь, — говорю я, подыгрывая.

— Нет, нет, — говорит он. — Оставь её себе, насколько захочешь. Что моё, то твоё.

Я сдерживаю улыбку.

— Видишь, вот почему все эти местные жители включили тебя в свои завещания.

Майлз хмурится.

— Иногда ты говоришь так, будто я продавец змеиного масла.

(Змеиное масло — термин, ставший символом жульничества или вводящего в заблуждение маркетинга, — прим)

Я хватаю его за руку.

— Это совсем не то, что я имела в виду.

— Тогда что ты имеешь в виду? — спрашивает он.

— Я имею в виду, что ты милый, — отвечаю я.

Он смеётся.

— Опять это.

— Я имею в виду, — говорю я более горячо, — что ты, наверное, единственный человек из всех, кого я когда-либо знала, который искренне интересуется всеми, с кем встречается. И заставляет их чувствовать себя интересными и желанными гостями, и чувствовать, что они должны быть уверены в том, что делают. Ты заставляешь их почувствовать, что выращивать кукурузу, или готовить вишнёвую сальсу, или рекомендовать книги — это сверхспособность.

— Если ты хорош в этих вещах, — отвечает Майлз, — так оно и есть.

— Вот именно, — бормочу я. — Ты действительно так считаешь.

Единственный человек помимо Майлза, обладающий этим особым умением, управляет им как щитом. Или как налогом, который он вам платит — достаточно большая и яркая доля, чтобы гарантировать, что вы не попросите больше.

— Я просто думаю, — говорю я Майлзу, — что люди нравятся тебе почти так же сильно, как ты нравишься им. И находиться рядом с тобой — это всё равно что... стоять на солнце.

Его губы смягчаются. Какое-то время он изучает пространство между нашими ногами.

— Ты тоже ощущаешься как солнечный свет.

Я фыркаю.

— Нет, это не так.

— Нет, — соглашается он. — Это не так. Ты больше похожа на озеро Мичиган.

— Холодное и пугающее, — отвечаю я.

Он понижает голос:

— Прохладное и освежающее.

— Шокирующее и болезненное, — продолжаю я.

— Удивительное и волнующее, — возражает он, стоя теперь уже достаточно близко, чтобы я почувствовала запах красного вина, выпитого им после смены. Достаточно близко, чтобы я стала мотыльком в его неотразимом сиянии, пытаясь сопротивляться желанию