Лавандовая аптека в Париже - Нина Георге

Эгаре сначала назвал кота Олсоном, но, когда тот в ответ на это обращение почти бесшумно зашипел на него, он остановил свой выбор на лаконичном прозвище Тссс.

Жан Эгаре не хотел повторять ошибку прошлых лет, оставляя женщину в неведении относительно его чувств. Даже если чувства были недостаточно определенными. Он все еще находился в «промежуточном мире», и всякое начало было для него окутано туманом. При всем желании он не смог бы сказать, где будет в это самое время в следующем году. Он знал только, что надо идти дальше, чтобы узнать, какова цель.

Поэтому он и продолжил занятие, начатое еще во время плавания на «Лулу», — писать Катрин. Только теперь, обосновавшись в Санари, он делал это уже каждые три дня.

— Я бы на твоем месте не пренебрегала и телефоном, — посоветовала ему Сами. — Вот этой маленькой, очень полезной штучкой. Увидишь — тебе понравится.

Однажды вечером он и в самом деле взял в руки свой мобильный телефон и набрал парижский номер. Катрин должна знать, кто он, — мужчина между тьмой и светом. Когда умирают любимые, мы перерождаемся.

— Алло! Дом номер двадцать семь. Слушаю вас. Кто это? Ну, говорите же!

— Мадам Розалетт… У вас новый цвет волос? — произнес он запинаясь.

— А! Мсье Эгаре! Как…

— Вы знаете номер телефона мадам Катрин?

— Конечно знаю. Я знаю все номера в доме. Представляете — эта Гулливер с четвертого этажа опять…

— Вы не могли бы мне дать ее номер?

— Мадам Гулливер?.. А ее-то номер вам зачем?

— Нет, дорогая моя. Номер Катрин.

— А! Ну да, конечно. Кстати, вы ей часто пишете, верно? Я это знаю, потому что мадам всегда носит письма с собой и один раз они у нее выпали из сумки, так что я и не хотела, а увидела. Это было как раз в тот день, когда мсье Гольденберг…

Он теперь не торопил ее с номером телефона, а, наоборот, жадно слушал. А мадам Розалетт рассказывала. О мадам Гулливер, ее новых ярко-красных пантолетах, которыми она так громко стучала по лестнице, что хоть из дома убегай. О Кофи, который вдруг надумал изучать политику. О мадам Бомм, которой успешно сделали операцию на глазу, так что ей теперь не нужна лупа для чтения. О балконном концерте мадам Виолет, совершенно потрясающем; и кто-то сделал… это, как его… видео! И выложил в интернет, и люди как сумасшедшие клацали на него, и теперь мадам Виолет стала знаменитой.

— Кликали?

— Ну да, я и говорю: кликали. Ах да, еще мадам Бернар отремонтировала мансарду и собиралась сдать ее какому-то художнику. И его другу. Хорошо хоть не троим сразу!..

Эгаре пришлось отнять телефон от уха, чтобы она не услышала его смех. Розалетт болтала дальше, а Жан думал только об одном: Катрин носит его письма с собой. Обалдеть, сказала бы консьержка.

После обстоятельного доклада она наконец продиктовала ему номер Катрин.

— Нам всем вас очень не хватает, мсье Эгаре, — сказала на прощание мадам Розалетт. — Надеюсь, вы чуть-чуть повеселели?

— Повеселел. Спасибо вам, — ответил он, крепко сжав в руке телефон.

— Не за что, — сказала она ласково и повесила трубку.

Он набрал номер Катрин и, закрыв глаза, прижал телефон к уху. Послышался гудок, еще один…

— Алло!

— Э-э-э… Это я.

Это я!.. Болван! Откуда ей знать, кто такой этот «я»?

— Жан?..

— Да.

— Боже мой!

Он слышал, как она нервно вздохнула и, положив трубку телефона, высморкалась.

— Я не ожидала, что ты позвонишь.

— Мне повесить трубку?

— Только попробуй!

Он улыбнулся. Ее молчание звучало так, как будто она тоже улыбалась.

— А как…

— А что…

Они произнесли это одновременно и рассмеялись.

— Что ты сейчас читаешь? — спросил он.

— Книги, которые ты мне принес. Кажется, уже по пятому разу. Я и платье, в котором была в тот вечер, с тех пор не стирала. Оно так и висит и чуть-чуть пахнет твоим одеколоном… А в книгах одни и те же фразы каждый раз говорят мне что-нибудь новое… А ночью я кладу платье рядом с собой, чтобы чувствовать твой запах.

Она смолкла. Он тоже не произносил ни слова, изумленный остротой внезапно обрушившегося на него счастья.

Они молчали, напряженно слушая тишину в трубке, и Эгаре казалось, будто Катрин совсем близко, будто Париж у самого его уха, достаточно ему открыть глаза — и перед ним вырастет ее зеленая дверь, и за этой дверью он услышит ее дыхание.

— Жан!

— Да, Катрин.

— Тебе ведь стало легче, правда?

— Да, Катрин. Мне стало легче.

— Муки любви — это ведь как скорбь по умершему? Потому что ты умираешь, потому что умирает твое будущее, и ты вместе с ним… И это «раненое время» — оно длится так долго!

— Но оно проходит. Теперь я знаю это.

Ему было приятно ее молчание.

— Я все время думаю о том, что мы так ни разу и не поцеловались в губы! — прошептала она вдруг.

Он молчал, глубоко растроганный.

— До завтра, — сказала она и повесила трубку.

Что это означало? Что ему можно еще раз позвонить завтра?

Он сидел в кухне без света, криво улыбаясь.

39

К концу августа он вдруг заметил, что похудел. Брючный ремень ему теперь приходилось затягивать туже — на целых две дырки. Зато бицепсам стало тесновато в рукавах рубашки.

Одеваясь, он критически изучал свое отражение в зеркале и с трудом находил сходство с тем Эгаре, которым был в Париже. Загорелый, сильный, стройный. Отросшие темные с проседью волосы небрежно закинуты назад. Пиратская бородка, полурасстегнутая застиранная льняная рубашка. Пятьдесят лет.

Скоро пятьдесят один.

Жан вплотную подошел к зеркалу. Морщин на лице стало больше. Это от солнца. И от смеха. Он догадывался, что часть веснушек — совсем не веснушки, а старческие пигментные пятна. Но это не страшно. Он живет, и это главное!

От солнца его кожа приобрела здоровый, блестяще-коричневый оттенок. Его зеленые глаза от этого казались еще светлее.

ММ, его начальница, заявила, что трехдневная борода придает ему вид обаятельного злодея. Правда, очки для чтения чуть-чуть ослабляют это впечатление.

Как-то в субботу ММ отвела его в сторонку. Был тихий вечер. Очередная порция отдыхающих только заехала и была ослеплена красотами летнего Санари. Им пока еще было не до книг. Они заявятся лишь через неделю-другую, чтобы перед отъездом купить обязательные почтовые открытки с видами города и окрестностей.

— Ну а как насчет вас самого? — спросила ММ. — Какой вкус у вашей любимой книги? Какая книга избавляет вас от всех бед?

Она сказала это со смехом. И не в последнюю очередь потому, что это хотели бы знать