Лавандовая аптека в Париже - Нина Георге

В Санари ему хорошо спалось. Все еще. А вкус у его любимой книги должен был быть как у картофеля с розмарином — вкус его первого ужина с Катрин. Но какая книга избавляет меня от всех бед?

Найдя ответ на этот вопрос, он чуть не рассмеялся.

— Книги могут многое, но не всё. Самые главные, важнейшие вещи нужно проживать. Не прочитывать. Я должен свою книгу… прожить.

Большой рот ММ растянулся в улыбку.

— Жаль только, что ваше сердце глухо к таким женщинам, как я.

— И ко всем остальным тоже, мадам.

— Да. Это меня утешает. Немного.

В дни, когда жара становилась почти опасной для жизни, Эгаре после обеда неподвижно лежал на кровати, в одних шортах, с мокрыми полотенцами на лбу, на груди и ногах.

Дверь на террасу стояла открытой, занавески медленно колыхались на ветру. Эгаре дремал, чувствуя кожей горячее дыхание этого ветра.

Как приятно было возвращаться в собственное тело! Снова стать живой плотью, которая вновь обрела способность чувствовать. Освободилась от удушающей анемии. Перестала быть ненужной и враждебной.

Эгаре привык мыслить через свое тело — он словно разгуливал по своей душе, заглядывая во все ее уголки.

Да, печаль угнездилась у него в груди. Во время очередного приступа она сжимала его тесным корсетом, затрудняла дыхание, и окружающий мир мгновенно съеживался до игрушечных размеров. Но он больше не боялся ее. Когда она приходила, он пропускал ее через себя, как через шлюз.

Страх впивался в горло. Но Эгаре начинал дышать ровно и спокойно — и тиски разжимались. Страх уменьшался с каждым вздохом. Эгаре представлял себе, как, скомкав его, словно лист бумаги, он бросает его Тссс, и тот начинает играть с ним, гонять ядовитый мячик по всему дому, пока тот не улетит на террасу.

Радость плясала у него в груди — там, где находится солнечное сплетение. Он с отрадой наблюдал за этой пляской. Думал о Сами и Кунео, о невероятно веселых письмах Макса, в которые все чаще закрадывалось имя Вик. Той трактористки. Он представил себе, как Макс бегает за красным трактором по всему Люберону, и невольно рассмеялся.

Как ни удивительно, но любовь наконец отважилась попроситься на уста Эгаре. У нее был вкус ямки на шее Катрин.

Жан улыбнулся с закрытыми глазами. Здесь, в этом ослепляющем свете и обжигающем тепле юга, к нему вернулось еще кое-что. Энергичность. Чувствительность. Желание.

Иногда, когда он сидел на стене, за гаванью, глядя в открытое море или читая, достаточно было солнечного тепла, чтобы вызвать в его теле приятное, тянущее, тревожное ощущение напряжения. Это тоже помогало ему стряхнуть с себя печаль.

Он двадцать лет не спал с женщиной.

Он испытывал жгучее желание сделать это вновь.

Жан позволял своим мыслям время от времени улетать к Катрин. Он помнил свое ощущение от прикосновений к ней — к ее волосам, к коже, к мышцам.

Он пытался представить себе, каковы на ощупь ее бедра. Ее грудь. Как она будет смотреть на него и стонать от вожделения. Как они прижмутся друг к другу душой и кожей, живот к животу, радость к радости.

Он представлял себе все.

— Я вернулся… — шептал он.

Он продолжал свою «растительную» жизнь: ел, плавал, продавал книги, стирал белье в новой стиральной машине — и вдруг почувствовал, что в нем опять что-то изменилось, сделало еще один шаг вперед.

Как-то само собой. В конце лета, двадцать восьмого августа.

Он сидел за столом, занятый салатом, и раздумывал, чем бы заняться после обеда — сходить в часовню Нотр-Дам-де-Питье и поставить свечу за Манон или все же совершить очередной заплыв из бухты Портиссоль.

Потом неожиданно заметил, что в душе у него — полный штиль. Никакой злости. Никакого жжения. Ничего, что могло бы вызвать слезы ужаса и горечь утраты.

Он встал и вышел на террасу.

Неужели это правда?

Неужели это возможно?

Или печаль просто водит его за нос и в любую минуту может вновь ворваться в грудь?

Он наконец добрался до дна своей едкой, горькой душевной боли. Черпал, черпал, выгребал — и вдруг коснулся грунта.

Быстрыми шагами он вернулся в дом. Рядом с буфетом всегда лежали бумага и ручка. Он схватил их и торопливо написал:

Катрин, я не знаю, победим ли мы в этой борьбе или нет и получится ли у нас никогда не причинять друг другу боли. Вероятно, нет, потому что мы живые люди.

Но в этот момент, о котором я так долго мечтал, я знаю одно: если я буду с тобой, мне будет легче засыпать. И просыпаться. И любить.

Я буду готовить тебе, когда у тебя будет портиться настроение от голода. И жажды. Любой — жажды жизни, жажды любви, жажды моря и странствий, книг и объятий.

Я буду мазать тебе кремом руки, когда они станут шершавыми от грубого камня. Я мечтаю о тебе как об укротительнице камней, которая под каменными наслоениями видит живые реки, берущие начало в человеческих сердцах.

Я хочу смотреть тебе вслед — как ты идешь по песчаной дорожке, и оглядываешься, и ждешь меня.

Я хочу маленьких и больших радостей: я хочу ссориться с тобой и тут же смеяться над ничтожностью повода, хочу холодным днем наливать горячее какао в твою любимую чашку, хочу придерживать дверцу, когда ты садишься в машину, счастливая, после вечеринки с милыми веселыми друзьями.

Я хочу чувствовать твою маленькую теплую попу у своего живота.

Я хочу испытать вместе с тобой — рядом с тобой, бок о бок с тобой, рука в руке — тысячи маленьких и больших радостей и мелких огорчений.

Катрин, прошу тебя: приезжай! Приезжай скорее! Приезжай ко мне!

Любовь лучше, чем о ней думают.

Жан

P. S. В самом деле!

40

Четвертого сентября Жан пораньше вышел из дому, чтобы после обычной прогулки по рю де Коллин и вокруг рыбачьей гавани вовремя оказаться на рабочем месте.

Приближалась осень, а с ней — клиенты, которые замкам на песке предпочитают замки из книг. Его любимые клиенты. Новые книги — это новые друзья, новые взгляды, новые приключения.

Резкий, горячий свет августовского солнца смягчился перед лицом надвигающейся осени и отгородил Санари прозрачной завесой от жара долин.

Эгаре завтракал то в «Лионе», то в «Нотике», то в «Марине» рядом с гаванью. Конечно, теперь все это выглядело не так, как в те времена, когда Брехт пел здесь под гитару свои сатирические песни о