Лавандовая аптека в Париже - Нина Георге

уже почти голые деревья осеняли их скудной, жидкой тенью. Солнце словно выпарило все краски дня, сделав его бесцветным. После шумного, беспокойного моря монументальная неподвижность люберонских гор казалась Жану суровой и неприветливой.

Он радовался предстоящей встрече с Максом. Тот забронировал для них у мадам Бонне большую комнату на увитом плющом чердаке эпохи Résistance[69].

Когда они устроились и немного пришли в себя, Макс зашел за ними и отвел на свою голубятню. На широкой стене рядом с фонтаном он устроил им пикник: вино, фрукты, ветчина и багет. Было время сбора урожая трюфелей и винограда, Люберон весь пропитался запахами диких трав и окрасился в буро-желтый цвет здешней осени.

«Макс загорел и возмужал», — отметил про себя Жан.

За два с половиной месяца он так здесь обжился, словно родился южанином. В то же время вид у него был усталый.

— Кто спит, когда земля танцует? — загадочно пробормотал Макс, когда он сказал ему об этом.

Во время его «болезни» мадам произвела его в батраки-универсалы, рассказывал он. Ей и ее мужу Жерару уже за пятьдесят, и огромный участок земли с тремя пансионами постепенно стал для них неподъемной ношей. Они выращивали овощи, фрукты, немного винограда. Макс, помогавший им за стол и жилье, пришелся как нельзя кстати. Его голубятня была забита стопками исписанной бумаги — записями, набросками, рассказами. Ночью он писал, а с утра до обеда и несколько часов вечером работал на буйно цветущих хозяйских плантациях, делая все, что скажет Жерар: подрезал виноградные лозы, полол грядки, собирал фрукты, чинил крыши, сеял, снимал урожай, перекапывал огород, нагружал машину товаром и ехал с Жераром на рынок, чистил трюфели, тряс смоковницы, подстригал кипарисы в форме доисторических каменных баб, чистил бассейны и приносил постояльцам к завтраку свежий хлеб.

— Я теперь даже могу водить трактор и узнаю по голосам всех жаб в пруду, — сообщил он с иронической ухмылкой.

Солнце, ветер и ползание по провансальской земле на коленях превратили бледного городского мальчишку в зрелого темноликого мужчину.

— А что это была за «болезнь»? — спросил Жан, наливая в бокалы белое ванту. — Ты не писал мне ни о какой болезни.

Макс покраснел, несмотря на густой загар, и заерзал на месте.

— Да это такая мужская болезнь, когда серьезно влюбляешься… Это называется потерять голову. Начинаются проблемы со сном — то бессонница, то кошмары… Не можешь ни читать, ни писать, ни есть. Брижит и Жерар смотрели-смотрели на все это, потом не выдержали и прописали мне разные виды деятельности, хорошо помогающие от помутнения рассудка. Поэтому я и работаю у них. Мне это выгодно, им тоже, о деньгах мы даже не говорили, все довольны.

— Девушка на красном тракторе? — спросил Жан.

Макс кивнул. Потом глубоко вдохнул, словно перед разбегом:

— Она самая. Девушка на красном тракторе. Хорошо, что ты произнес это, потому что я как раз хотел рассказать тебе о ней кое-что важн…

— Мистраль! Мистраль! — тревожно крикнула спешившая к ним мадам Бонне, прервав исповедь Макса.

Маленькая, жилистая, как всегда, в шортах и мужской рубашке, в руке — корзинка с фруктами, она показала на ветряки рядом с одной из грядок с лавандой. Только что стебли тихо покачивались на легком ветру, а темно-синее небо было ясным и прозрачным. Все облака словно ветром сдуло. На горизонте, который заметно приблизился, четко обозначились контуры Мон-Ванту и Севенны. Верный признак стремительно приближающегося мистраля.

Они поздоровались.

— А вы знаете, что может с вами сделать мистраль? — спросила Брижит.

Катрин, Жан и Макс вопросительно смотрели на нее.

— Мы его называем маэстралем. Властелином. Или vent du fada. Ветер, который сводит с ума. Наши дома стоят к нему боком, торцевой стороной, — она показала на постройки на их участке, — чтобы не подставлять ему лоб. Он приносит не только холод, но еще и шум. Каждое движение дается с трудом. И все мы на несколько дней становимся как бы немного чокнутыми. Советую вам не обсуждать ничего важного. Обязательно поссоритесь.

— Что вы говорите! — тихо воскликнул Макс.

Мадам Бонне посмотрела на него с ласковой улыбкой.

— Да, да. Vent du fada непредсказуем, как любовь, о которой никогда не знаешь, будет она взаимной или нет. Люди психуют, несут какую-то чушь, делают глупости. Но как только ветер стихает, все становится на свои места. В головах и в небе все проясняется, и мы начинаем жизнь с чистого листа… Ну, я, пожалуй, пойду уберу тенты и привяжу стулья, — сказала она на прощание и ушла.

— Так что ты хотел рассказать? — спросил Жан Макса.

— Э-э-э… Забыл! — быстро ответил тот. — Вы не проголодались?

Вечер они провели в крохотном ресторанчике Un p’tit coin de cuisine в Боньё с потрясающим видом на долину и на багрово-золотой закат, утонувший в таком ясном, в таком ослепительно-звездном небе, что свет фонарей и ламп казался ледяным. Том, их веселый официант, подавал им провансальскую пиццу на деревянных тарелках и баранину в горшочках.

Там, среди этих красных шатких столиков, в уютном зале под каменными сводами, Катрин почувствовала себя чем-то вроде нового, благотворного химического элемента, способствующего укреплению связи между Жаном и Максом. Ее присутствие вносило гармонию и тепло. Она обладала способностью смотреть на собеседника так, словно для нее имела значение каждая деталь его истории. Макс рассказывал ей о себе, о своем детстве, о своих бесплодных грезах о девочках, о своей фонофобии[70] — обо всем, о чем вряд ли решился бы рассказать Жану или какому бы то ни было мужчине вообще.

Пока Катрин и Макс беседовали, мысли Жана время от времени уплывали куда-то в сторону. В каких-нибудь ста метрах, наверху, на горе, рядом с церковью, было кладбище. Лишь несколько тысяч тонн камня и страх отделяли его от нее.

Только когда под ощутимо прохладным напористым ветром они пошли вниз, в долину, Жан спросил, не потому ли Макс был так разговорчив, что хотел избежать расспросов о трактористке, и не заговаривал ли он им просто зубы?

Макс проводил их до комнаты.

— Ты иди, я сейчас приду, — сказал Жан Катрин.

Они стояли с Максом в тени между домом и сараем. Ветер низко гудел и посвистывал, обдувая все щели и выступы.

— Так что же ты мне все-таки хотел сказать, Макс? — мягко спросил Жан.

Жордан молчал.

— Может, подождем, пока пройдет мистраль? — ответил он наконец.

— Что, так худо?

— Ну… во всяком случае, настолько, что мне захотелось сначала дождаться тебя. Но не смертельно.

Надеюсь.

— Говори лучше сейчас, Макс. А то меня замучают фантазии и предположения.

Например, что Манон жива и просто решила сыграть со мной злую шутку.

Макс кивнул. Мистраль гудел все громче.

— Муж Манон, Люк Бассе, через