Вернуть свое - Мария Зайцева

— Какие еще планы? — удивился Симонов, — хватит уже, Настя. Набегалась. Видишь же, что не могу без тебя. Пришел, вот… Пока смотрел на тебя на кафедре, все прикидывал, что будет, если я прямо сейчас встану, задеру твою юбку и выебу тебя. Прямо там?

— Ты теперь любишь, чтоб смотрели? — у меня волосы зашевелились на голове от самой картинки. И еще от того, что Симонов запросто мог такое устроить…

— Злая ты стала, — прищурился он на меня, — но мне даже нравится. Поехали. Дети скучают.

— Вот только детей не надо приплетать, — меня взбесила эта манипуляция. — Они тут вообще не при чем!

— Вот именно… — он все же закурил, наплевав на запреты, выдохнул дым, — Насть… Давай без танцев. Ты же поняла все. Я пришел за тобой.

— И что? — удивилась я, — мне теперь все простить и понять?

— Меня не за что прощать, — оскалился Симонов, сразу становясь похожим на огнедышащего дракона, — я тебе сразу все предложил, когда понял, что ошибся. И тогда же попросил прощения. Ты думала, я бегать буду за тобой? Вымаливать? У меня тоже нервы не железные. Ты меня тогда послала. Сама! Меня!

— Ну и иди, — пожала я плечами, пытаясь застегнуть пуговицы на рубашке, — зачем вернулся?

— Соскучился. И ты тоже. Понятно же.

— Ничего тебе не понятно, Андрей, — вздохнула я, выискивая среди лежащих личных вещей других студентов свою сумку, — ты думал, я играла тогда? Думал, накажешь меня? А я не играла. И ты не наказал. Ты себя показал. Так, что я не ожидала даже, насколько явно… Все, хватит. Мне надо домой. Сава сегодня в гости придет.

— То есть, для тебя это нихрена не значит? — сжал губы Симонов, красноречиво обводя взглядом мой расхристанный вид, — потрахалась и все?

— Именно.

— Тогда давай продолжим?

— Нет, Андрей. Я больше не хочу. Мне не понравилось.

— Врешь ведь, Насть, — он поймал меня за локоть, развернул к себе силой, заставил смотреть себе в лицо, — врешь… Ты не забыла меня, Насть. И злишься. Я понимаю. Накосячил. Я думал все это время, что… Что смогу… Не важно. Я понял, что не хочу так. И дети по тебе скучают. Им мало того, что они к тебе ходят в гости. Возвращайся.

— Нет.

— Насть… — опасно улыбнулся он, не скрывая за улыбкой угрозу, — я ведь могу…

— Можешь, — кивнула я, — но ведь тебе не это нужно, правда? Тебе нужно, чтоб все стало, как раньше. А это невозможно, Андрей.

Я вырвала у него локоть и, открыв дверь, вышла из кабинета.

Ноги подламывались, губы болели, сердце ныло.

А вот слез не было.

У новой Насти со слезами напряженка, похоже…

Глава 50. Сейчас и тогда. Хрустальная ваза

Мои воспоминания и неуместную истерику, которой Петрович, похоже, пугается больше, чем привычной ярости Симонова, прерывает мой сын, требующий к себе внимания.

Я замираю, глядя на волнующийся живот, и ощущения непередаваемые. И внешне, потому что это очень похоже на локальное, но крайне сильное землетрясение, и внутренне. То, что в животе у тебя — живое существо, уже все ощущающее, слышащее, и явно имеющее свое мнение по поводу того, что происходит, невероятно странно.

Я всю беременность эту странность испытывала. С нарастанием.

Сначала — просто радость и невероятный страх, что что-то сделаю не так… Опять! И ребенок исчезнет. Что его не будет во мне! Наверно, еще и поэтому я так спешно сбежала тогда с острова, бросила всех гостей, красивую невесту Богдана, хотя мы договаривались с ее теткой-крестной, которая ей шила свадебное платье, что я прослежу за нарядом ее крестницы во второй день празднования.

Но я не смогла.

Чисто физически.

Когда я увидела Симонова, обнимающего другую… Меня переклинило просто. Ситуация повторялась! Опять повторялась!

А для меня в тот момент это было самым жутким, что только могло случиться!

Я понимала, что второй раз… Я реально не переживу. Не смогу.

Я и первый-то раз еще не пережила до конца, мне кажется… Да, я занималась другими делами, своей жизнью, находила радости в работе, общении с любимыми моими мальчиками, новом своем деле… И даже в Симонове, боже! Даже в нем я находила отвлечение! В наших качелях эмоциональных, в моем постоянном бегстве, в его невероятно упорном желании остаться в моей жизни. В его отталкивании без возможности отпустить.

Все это меня лечило.

Давало ощущение жизни. Реальности.

Но все равно где-то внутри, невероятно глубоко, запрятанное за многочисленными наслоениями событий, эмоций, переживаний, сидело вот это ощущение… пустоты. Той самой пустоты, которую я ощутила, когда окончательно поняла, что во мне больше нет ребенка.

Оно, как черная дыра, поглощало, стоило чуть-чуть остановиться, задержаться… Заглянуть в себя.

Я боялась заглядывать в себя.

Я боялась опять в это вернуться.

Понимая не головой даже и не сердцем, а чем-то глубинно-инстинктивным, что больше не выплыву.

Это, наверно, слабость… Наверно, моя беда, по сравнению с бедами других людей, теряющих своих близких, переживающих предательство, болезни, горе, кому-то могла показаться ничтожной… Может, и Симонов, потерявший мать, отца, любимую женщину, мать его детей, не до конца воспринимал и понимал меня.

Но я никогда не сравнивала.

У каждого — своя степень крепости. И своя мера.

Моя — вот такая.

То, что я, спустя столько лет, снова забеременела, воспринималось чудом. Вторым шансом.

Я больше не чувствовала себя пустой.

Я была целой.

Вот только целость эта ощущалась невероятно хрупкой. Это словно на голове хрустальную вазу носить. Одна секунда — и все бьется, с грохотом, осколками… Когда я увидела Симонова с другой женщиной…

Я чуть не разбилась.

И, чисто инстинктивно, постаралась сохранить то, что могла. То, что делало меня целой.

Когда я вернулась обратно в город, то со всей ясностью поняла, что не смогу сберечь свою вазу.

Потому что Симонов меня найдет. А я не смогу с ним говорить. И объяснять ничего