Мертвецки влюблён в тебя - Одария Вербенова

Я в отчаянии огляделась. Адепты поднимают бокалы, смеются, танцуют. Никто не видит, как мои пальцы сжимают край мраморного бортика, как глаза Риты превращаются в две алые щели.

— С днём рождения, Академия! — под взрыв апплодисментов прогремел голос Амалии Ледяной.

Рита прыгает на меня, и в тот же миг я оттолкнулась, нырнув в тёмную воду фонтана. Холод обжёг кожу, музыка превратилась в приглушённый гул. Сквозь пузырьки вижу, как Рита замирает на краю, не ожидавшая от меня такого действия. Её силуэт искажается в дрожащей глади.

А наверху, под фейерверками на уже потемневшем вечернем небе, толпа взрывается криками:

— Ура! С юбилеем!

Я погрузилась глубже, цепляясь за подводные ступени. Где то надо мной, среди смеха и музыки, Рита испустила яростный вой, но и его никто не услышал.

Не в силах больше сдерживать дыхание, я вынырнула из фонтана, дрожа от холода и ужаса. Вода струится по моему платью, оставляя на мраморных плитах тёмные следы. Лицо Риты исказилось в зловещей усмешке.

— Десять минут, — шипит она, приподняв ладонь. — Пусть твоя смерть будет... драматичной. Я даю тебе десять минут форы. Беги, прячься и молись!

Я не стала ждать, а рванула прочь, скользя по мокрым ступеням, нырнула в тень колоннады. Сердце колотится так, что, кажется, готово вырваться из груди. Никто не замечает мой бег — лишь пара адептов мельком взглянули на мою промокшую фигуру, скрывшуюся в тенях двора.

Куда бежать? Мысли скачут, как испуганные кони, не желая собираться во что-то разумное. Паника и страх мешают думать, делают меня абсолютно беспомощной и жалкой.

Я бегу к будкам мини-музеев. Один, второй... Дыхание обжигает лёгкие, мне трудно глотать воздух, задыхаюсь, спотыкаюсь... Мини музей факультета Зельеварения. Есть ли там среди экспонатов травы?

Вряд ли там есть вербена, но могут быть свидетели.

Двор академии по прежнему гудит: музыка, смех, звон бокалов. Все эти звуки тонут, потому что внутри музейной кабинки царит тишина, нарушаемая лишь треском ламп. Я с горохотом захлопнула дверь и прижалась к ней спиной, пытаясь унять дрожь в теле.

Глаза быстро обвели помещение: стеклянные витрины с редкими ингредиентами, полки с древними фолиантами, а в углу стенд с образцами растений в засушенном виде.

Вдруг до моего слуха донёсся стон.

Делаю медленный шаг вперёд, и в тот же миг мой взгляд упал на кровавую дорожку, тянущуюся от входа к центральному столу за одной из витрин. Там, на полу, среди разбросанных колб и пергаментов, корчится Златовласка.

— Эйко! — кричу в страхе за неё.

Её голубое платье пропиталось алой жидкостью, пальцы судорожно сжимают край столешницы. Над ней склонился высокий мужчина в чёрном сюртуке, в котором я узнаю Шуста, бывшего отчима подруги. В его руке я вижу кол.

— Нет... — шепчу.

Златовласка подняла голову. Её глаза, обычно тёплые и смеющиеся, теперь полны боли и отчаяния.

— Ты следующая, — прошипел мне Шуст, облизнув окровавленные губы с выступающими под ними клыками. — Мне свидетели не нужны.

Мужчина шагнул ко мне, схватил за волосы и практически бросил, как мешок мусора, в угол в противоположную от двери сторону, чтобы перекрыть мне возможность побега.

Больно ударяюсь коленями о пол и затихаю без движения, боясь разозлить вампира.

— Оставь её! Если кто и сдохнет, то это ты! — кричит Златовласка ему, сплёвывая кровь и поднимаясь на ноги.

Стеклянные витрины дрожат, словно от подземного толчка, а тусклые лампы мигают, будто испуганно моргают вместе со мной.

Шуст сделал резкий выпад. Его пальцы, длинные и бледные, сомкнулись на плече моей подруги, отчего Эйко вскрикнула, но в тот же миг извернулась, вцепившись в его запястье. Хруст костей разорвал тишину — она вывернула ему руку с нечеловеческой силой.

— Ты всегда был слишком самоуверен, — прошипела она, обнажив клыки.

Шуст лишь усмехнулся. Его сломанная рука с тошнотворным щелчком вернулась в естественное положение. В следующий миг он кинулся вперёд, швырнув Эйко через весь зал. Она врезалась в витрину с редкими минералами — стекло разлетелось вдребезги, острые осколки взметнулись в воздух, словно ледяные брызги.

Златовласка приземлилась на четвереньки, её платье теперь оказалось изрезаным и ещё больше пропитанным кровью, но глаза горят ярче прежнего.

Шуст метнулся к ней, словно тень, но Эйко уже встала и встретила его ударом ноги — каблук вонзился в его рёбра. Шуст отлетел назад, врезавшись в стол с колбами. Стекло зазвенело, жидкости хлынули на пол, смешиваясь в ядовитые лужи.

Они сошлись снова — два силуэта, слившиеся в вихре ударов. Кулаки врезались в плоть, кости трещали, но ни один не отступал. Шуст схватил Златовласку за горло и приподнял над полом. Её пальцы царапают его запястье, пытаясь разорвать хватку, но он лишь усилил давление.

— Ты умрёшь сегодня, — прошипел он, приблизив клыки к её лицу. — И никто даже не вспомнит, что ты существовала.

Эйко улыбнулась кровавой, жуткой улыбкой:

— Моя мама никогда не полюбит тебя вновь, жива я или нет.

В тот же миг она резко согнула колени, оттолкнулась от его груди и перевернулась в воздухе. Её ноги обвились вокруг его шеи, и с яростным рывком она повалила его на пол. Шуст рухнул, ударившись головой о мраморную подставку для экспонатов. Подставка треснула, осколки полетели в стороны.

Но он не сдаётся. Перекатившись, он схватил её за лодыжку и рванул на себя. Златовласка упала, ударившись плечом о край стола. Колбы с зельями опрокинулись, едкий дым поднялся в воздух.

— Ты слабеешь, — процедил Шуст, нависая над ней. Его пальцы сжались в кулаки, готовые обрушить последний удар.

Эйко резко выбросила руку вперёд, в её пальцах блеснул осколок стекла. Прежде чем мужчина успел отреагировать, она вонзила егоему в грудь. Вампир взвыл — не от боли, а от ярости. Кровь хлынула из раны, но вместо того, чтобы ослабить его, лишь разожгла ярость.

Он схватил осколок, вырвал его из своей груди и швырнул в сторону. Затем схватил Эйко за волосы, приподнял её лицо к своему.

— Это твой конец, — рычит он.

Я наблюдаю за борьбой двух вампиров, дрожа в углу, сжавшись в комок, и не знаю, как помочь подруге. Мне не сбежать, не защитить Златовласку. Любое моё действие сделает только хуже, ведь из-за страха за меня, Эйко может стать уязвимой перед Шустом.

А ещё где то в глубине души я