Монолог фармацевта. Книга 2 - Хюганацу

Но все безвозвратно переменилось. Знакомый павильон заметно обветшал, а Фэнсянь нигде не было. После нее остались лишь камни для игры в го.

Вдруг кто-то подобрался к нему и принялся лупить метлой. Он только по голосу понял, что его охаживает старая хозяйка чертога.

– Нету здесь Фэнсянь! Нету! Всё! – на любые вопросы ярилась она, и больше ничего из нее было не вытянуть.

Что ждет женщину, потерявшую имя и честь? Куда ей податься, когда прогнали из двух домов для утех? Дорога одна – пасть окончательно и торговать собой на грязных улицах.

Неужели он, ее верный почитатель, не понимал, чем дело кончится? А ведь, прежде чем решиться, он мог бы хоть немного поразмыслить! И тогда бы все встало на свои места! Однако его мысли крутились вокруг го и сёги, и только…

Как теперь ни сокрушайся, распростершись на земле и рыдая навзрыд, а сделанного не воротишь. Лишь он один виновен в том, что не подумал о последствиях, когда уступал желанию Фэнсянь, хотя исход был с самого начала известен…

* * *

Голова раскалывалась и гудела. Схватившись за нее, господин Лакан кое-как приподнялся с ложа. Оглядевшись, он без труда узнал комнату, где очнулся. Ноздрей коснулся дивный аромат – яркий, но не приторный.

– Вы проснулись? – спросили у него нежным голоском.

Перед ним возникло белое, словно камешек го, лицо, и лишь по голосу он узнал девушку.

– Мэймэй… Как я здесь очутился? – спросил он у первой красавицы чертога, припомнив, что некогда она была ученицей Фэнсянь.

Тут же перед глазами встала фигурка совсем юной служанки, сидевшей с ними в ту злополучную ночь и которую вскоре отослала Фэнсянь. Теперь ему казалось, что это была именно Мэймэй. Порой он, чтобы ее поразвлечь, играл с девочкой в го, а она, не умея толком ходить, неуклюже расставляла камни на доске. Но когда ей удавался хороший ход, Лакан хвалил ее, и она неизменно смущалась.

– Посланник некой знатной особы оставил вас здесь. Ох, до чего же ужасный вид! Никак не пойму, вы то ли весь красный, то ли синий… – посетовала Мэймэй, вглядываясь в него.

В Малахитовом чертоге она одна впускала господина Лакана в свои покои и была к нему благожелательна – остальные неугодного гостя гнали. Всякий раз, когда бы он ни наведывался в сей «дом цветов», его настойчиво сопровождали прямиком в комнаты Мэймэй.

– Я и сам удивлен, что так вышло, – стал оправдываться перед знакомицей господин Лакан.

Ошибка его была в том, что он, наблюдая, с какой жадностью драгоценная дочь осушает чаши, отчего-то решил, что вино в них не слишком крепкое. А ведь сам он пить никогда не умел. Чуть только пригубит – и горло обожжет огнем.

Завидев подле ложа кувшин с водой, Лакан схватил его и жадно припал к горлышку губами, даже не удосужившись разыскать чашу и отлить в нее немного. Но едва он сделал несколько глотков, как рот будто ошпарило горечью. Оторвавшись от кувшина, он невольно сплюнул, хотя поступать так непозволительно.

– Что это за гадость?! – вскричал он.

– Маомао готовила, – прикрыв уста рукавом, ответствовала барышня Мэймэй. Казалось, она прячет лукавую улыбку.

То было действенное средство от похмелья, но Маомао как бы в издевку налила его целый кувшин и оставила вместо воды у ложа. Подавив смешок, Мэймэй, к своему удивлению, обнаружила, что чудак-стратег, заслышав имя дочери, расплылся в блаженной ухмылке, и никакая горечь его больше не трогала.

Напившись, он снова перевел взгляд на прикроватный столик и обнаружил, что рядом с кувшином стоит ларец из тунгового дерева.

– Это же…

Некогда он отправил его дочери вместе с письмом, в шутку сообщив, что это трофей, который он добыл на войне.

Господин Лакан потянулся за ларцом, снял с него крышку и увидел высушенную розу. Он и не подозревал, что увядший цветок можно сохранить в целости, да еще так, чтобы ни один лепесток не опал. Вместе с тем ему вспомнилась совсем маленькая девочка, нежная, словно ростки кислицы, известной в народе также как «кошачьи лапки».

После своего исчезновения на три года господин Лакан еще не раз стучался в двери Малахитового чертога, но хозяйка неизменно била и прогоняла его.

«Прочь отсюда! Нет здесь никакого ребенка!» – кричала она и охаживала его со всех сторон метлой.

Ох и страшна старушка в гневе…

Однажды после такой взбучки он сел на землю в переулке, прислонившись спиной к стене павильона. Кровь струилась у него по виску. Вдруг он заметил, как неподалеку какая-то маленькая девочка рвет травку. У стены росли до боли знакомые побеги с желтыми цветами. Придя в себя, он спросил у малютки, зачем она рвет цветы.

«На лекарство», – коротко бросила та.

Взглянув на нее, господин Лакан отчего-то увидел не привычный белый камешек го, а угрюмое детское личико с нахмуренными бровями.

Схватив травки обеими ручками, девочка сорвала их и побежала к какому-то мужчине, который едва ковылял, словно старик. Поглядев на него, Лакан увидел не черный камешек го, а знакомую фигуру из сёги, причем не пешку и не коня, а самую старшую и мощную – «дракона».

Только теперь, спустя многие годы, он догадался, кто раскрыл то письмо и кошель от Фэнсянь в его отсутствие. То был его дядя Ломэнь, некогда изгнанный из дворца императорских жен и с тех пор бесследно пропавший из его жизни. А малютку, нарвавшую кошачьих лапок, звали Маомао. Она вечно ходила, точно цыпленок за курочкой, за дядей Ломэнем.

Очнувшись от воспоминаний, господин Лакан вытащил из-за пазухи изрядно потрепанный кошель, который всегда держал при себе. В нем покоились завернутые в бумагу две «веточки».

Когда Маомао играла с ним, он заметил, что переставляет фигуры она неловко. Поначалу он списал это на то, что она почти не знает сёги и многое ей непривычно. Но позже догадался: все это время она нарочно играла лишь левой рукой. Его взгляд упал на ее алые ноготки, и Лакан не упустил из виду, что мизинчик у Маомао искривлен, как будто подрублен.

Лакан ясно понимал: Маомао вправе ненавидеть его всей душой. За годы он совершил множество непростительных ошибок, но все равно отчаянно желал быть со своей дочерью. Жизнь среди черных и белых камней го и фигур сёги ему вконец опротивела. Подгоняемый жгучим желанием, он отобрал у отца главенство в семье, изгнал младшего единокровного брата и усыновил племянника.

Свыше десяти лет он вел трудные переговоры с хозяйкой Малахитового чертога, не забывая выплачивать долг за