Монолог фармацевта. Книга 2 - Хюганацу

– Подстроила со стратегом? С трудом верится… – засомневался господин Дзинси и небрежно снял с блюда пирожок, хотя госпожа Суйрэн подала его именно Маомао.

– Женщины – хитрые создания, – возразила его сметливая служанка.

В пользу ее замечания говорило и то, что Фэнсянь помешалась, когда ее замысел не удался. Она была готова изувечить себя (и не только себя), лишь бы не признавать поражение.

Недавно Маомао видела сон, но обычными грезами он не был, – ей припомнилось далекое прошлое. Одна девушка для утех родила Маомао, а после, неудовлетворенная своей несчастной судьбой, отрубила себе кусочек пальца. И не только себе, но и кусочек мизинчика своей крохотной дочери. Обрубки она приложила к письму, которое послала кому следует.

В Малахитовом чертоге никто не говорил Маомао о ее матери прямо. Как позже она поняла, это бабуля заткнула всем рты, но слухи за зубами не удержишь. Как ни скрывай, все равно что-то да проскользнет в пересудах, намеках и оговорках.

Так Маомао узнала, что ее рождение едва не погубило Малахитовый чертог. Что отец у нее – чудак и любитель го и сёги. И что вина лежит на одной строптивице, возжелавшей жить как ей вздумается. И что она ничуть не мертва, а больна сифилисом и теперь стыдится изъеденного болезнью носа. Притом до того стыдится, что попряталась в отдельном крыле и всячески отталкивает от себя дочь, не желая ее видеть. Рассудком несчастная окончательно помутилась.

А ведь тот глупец с хитрыми лисьими глазами мог бы взять себе другую девушку для утех, куда как достойнее той ведьмы. Маомао считала так: уж лучше бы чудак выкупил барышню Мэймэй, а не мучился с хворой.

– Господин Дзинси, он, случаем, не досаждал вам сугубо в кабинете? – вдруг переменила разговор она.

Прежде чем ответить, ее благодетель в недоумении склонил голову.

– А ведь правда… Кажется, мы говорили с ним только у меня.

Господин Дзинси живо припомнил одну странность. Когда они с военным советником встречались в коридорах ведомств и канцелярий, тот как будто никогда его не замечал, а лишь кивал и проходил мимо. С навязчивыми разговорами он приставал сугубо в кабинете господина Дзинси, куда заявлялся без спроса и где подолгу засиживался.

– Есть редкая болезнь, при которой не различают людские лица. Сей господин как раз ею страдает. Нет, он, конечно, видит и глаза, и рты, и все прочее, но это не собирается в лицо, – поделилась подробностями Маомао.

Об этой особенности ей как-то поведал ее приемный отец. Поначалу она не поверила, но, поизучав немного чудака-стратега, быстро поняла, что к чему.

– Как не различает? Что за нелепость! – поразился господин Дзинси.

– В том-то и беда. Сколько бы он ни вглядывался в лицо человека, чужие черты не складываются в облик, отчего ему кажется, что все люди на одно лицо. Лишь очень немногих он способен отличить от других. К примеру, меня и, пожалуй, моего приемного отца. Полагаю, в этом кроется суть его неуемной тяги ко мне.

Как-то раз чудак с моноклем объявился в Малахитовом чертоге и попытался силком утащить Маомао. Но тогда старая хозяйка подоспела вовремя. Схватив метлу, она так отхлестала наглеца, что выступила кровь, а после, ничуть не сомневаясь, вышвырнула его за порог. С тех пор в памяти Маомао образ господина с моноклем был связан с неясным страхом. Он так и запомнился ей: окровавленное лицо, глупая ухмылка, дрожащая рука, протянутая к ней… Кто бы не испугался на ее месте?

Он заявлялся к ним многократно. И всякий раз, когда ему удавалось прорваться в Малахитовый чертог, он устраивал невесть что, а после, получив свое угощение метлой, весь окровавленный и в черных синяках, исчезал куда-то.

С возрастом Маомао перестала пугаться и лишь удивлялась его выходкам. Господин с моноклем настаивал, что приходится ей отцом, но Маомао никого, кроме травника Ломэня, своим родителем не признавала. В конце концов она решила, что тот чудак не более чем бык-осеменитель. Он все пытался потеснить Ломэня и занять его место в душе Маомао, но его чаяниям изначально не суждено было сбыться. Что бы он ни делал, своего не добьется.

В Малахитовом чертоге ей твердили, что матери у нее нет. Так было проще и для них, и для самой Маомао, которой было безразлично, жива она или мертва. Ей хватало того, что у нее есть отец Ломэнь, и то, что она его дочь, составляло ее маленькое счастье.

Впрочем, Маомао не собиралась винить во всем чудака с моноклем. Напротив, порой она испытывала к нему своеобразную благодарность. А вот женщину, родившую ее, она при всем желании не могла представить матерью. Ничего в этой жуткой ведьме от матери нет – и днем с огнем не сыщешь.

Иначе сказать, Маомао и вправду не презирала господина Лакана – просто недолюбливала. А он свои добрые чувства проявлял до ужаса неловко, и все же она не видела за ними злого умысла. Ей многое в нем не нравилось, только ненависти он не заслужил, так что она платила ему за все неудобства одними детскими шалостями. А прощать его или нет, она и не думала. Не ей страдать о далеком прошлом, да и обиды Маомао никакой не чувствовала. Куда больше на чудака были обижены другие.

«Хотя бабуля, наверное, уже простила его», – решила для себя Маомао.

Ей было несколько любопытно, нашел ли он письмо в ларце с иссохшей розой. Написав его, Маомао проявила первое и последнее снисхождение, какое только могла даровать этому быку-осеменителю. Впрочем, она не видела большой беды, если письмо он все-таки не найдет. Ей больше хотелось, чтобы он выкупил единственную девушку для утех, которая все эти годы была к нему добра. Да, для барышни Мэймэй такая судьба будет наилучшей.

– А виделось иначе. Будто на дух не переносишь, – между тем пристал к ней господин Дзинси, желая выведать подробности.

– Похоже, вы сами еще не до конца поняли, что он за человек, – заметила Маомао.

Когда она прорывалась к храму, где господин Дзинси проводил обряд, именно господин Лакан вступился за Маомао и уговорил стражу ее пропустить. Возможно, он нутром чуял, что должно случиться что-то неладное, и потому пришел к храму.

Там, где Маомао привыкла взвешивать доводы, разбираться в обстоятельствах и собирать доказательства, после чего приходить к определенному выводу, господин стратег действовал по наитию, и оно почти никогда не подводило его.

– Скажите, не бывало ли так, что именно