Человек, которого ей пришлось спасти - Кэтрин Хокин

в него снова, наблюдая, как он каждый день отдает все, что у него есть. Он был неутомим и терпелив. Он доводил себя до предела, чтобы у каждого беженца, каким бы слабым он ни был, были наилучшие шансы на безопасность. Его самоотверженность заставила всех добровольцев, включая Виви, подняться вместе с ним. Он был источником их энергии и силы, и они нуждались в его постоянном руководстве, потому что испытания становились все сложнее.

Большинство путешественников не привезли с собой ничего, кроме своих имен. Каждый из них полагался на сложную сеть поддельных документов, и качество их должно было постоянно улучшаться по мере того, как количество патрулей в горах — и по всей остальной Испании — увеличивалось, а пограничников становилось все труднее подкупить. Виви много лет участвовала в процессе документирования, но она была курьером; она никогда не была причастна к сложностям его механизма. Как бумага должна соответствовать определенной толщине. Каким аккуратным и выверенным должен был быть почерк. Как точно должны были быть наклеены печати посольства, которые также было невероятно сложно подделать. Изготовление фальшивок было сложной и деликатной операцией; это была опасная работа, и — без прямой связи Виви с британским посольством — поставки фальшивых документов были ограничены. Что было еще одним немногословным выпадом в адрес Виви. Особенно учитывая, что фальшивые документы никогда не нуждались в том, чтобы выглядеть более реальными, а последствия одной-единственной ошибки продолжали усугубляться.

Эмилио был их лидером, но он не мог принимать все решения на поле боя. Все добровольцы, включая Виви, должны были знать, какие из документов, удостоверяющих личность, которые были подделаны во Франции, не будут соответствовать требованиям в Испании и могут привести к поимке, которая может привести к краху всего предприятия. Работой каждого было решать, какие документы следует уничтожить, а кого можно безопасно отправить дальше, когда это произойдет. С некоторыми беженцами обращались так плохо, что у них больше не было возможности справиться с очередной сменой личности. Иногда фальшивые документы заканчивались, а сменить имя было некому. Иногда храбрые мужчины и женщины, которые тащились по снегу, были просто слишком больны и слишком слабы, чтобы продолжать.

Это были самые тяжелые случаи, самые тяжелые дни. Когда утром обнаруживали, что койка пуста, а ее обитатель ушел один в лес. Или когда те, кто не хотел ждать, кто больше не мог никому доверять, спорили, дрались и в гневе отправлялись в путь, без лекарств или пропусков, чтобы найти свой собственный путь через страну, которая была слишком бедна, чтобы прокормить себя, и слишком боялась репрессий Франко, чтобы предложить утешение незнакомцам. По всей Испании, чьи антисемитские корни пустили так глубоко, она свободно открывала лагеря для содержания пленных евреев и предоставляла гестапо свободный доступ к ним. В те дни даже поддержка Эмилио не могла поднять настроение группы.

Но теперь мои поиски практически закончены, и скоро снегопад станет таким густым, что никто не рискнет переходить дорогу, и, может быть, у нас появится минутка покоя.

Виви сбросила тяжелые ботинки, пока Эмилио подбрасывал в очаг еще одно полено из кучи, сложенной у двери. Она вытянула пальцы ног к потрескивающему огню, позволяя себе отвлечься, пока пламя мерцало и разгоралось, превращаясь в замки, леса и длиннохвостых алых птиц.

Ханнеса больше не было, его отправили обратно в Берлин с позором за то, что он допустил утечку разведданных и потерял жену, по крайней мере, она на это надеялась. Она ни разу не скучала по нему с тех пор, как уехала; сомневалась, что когда-нибудь будет. Она сомневалась, что когда-нибудь снова увидит его или Берлин, хотя — если быть честной — эту потерю было не так-то легко перенести. Она могла бы каждое утро с радостью поднимать тост в честь ухода своего мужа, но от остального было не так-то просто отказаться.

Виви ненавидела Третий рейх и немцев, которые боготворили его и лелеяли, но ей было труднее ненавидеть саму страну или город, в котором она родилась. Она не могла объяснить почему и не могла признаться в этом никому в лагере, включая Эмилио.

Она знала, во что превратилась Германия — она сама видела знамена и флаги; она знала о лагерях, которые были гораздо более ужасными по масштабам, чем места содержания под стражей, построенные Испанией. Но там было так много красоты, которая стала частью ее детства, — горы Гарц, Шварцвальд, средневековые города и замки Баварии.

И Берлин был единственным местом, которое она называла домом более двадцати лет. Это было место, где все еще жила ее семья, и — несмотря на все страдания, которые причинили ей родители, и все ошибки ее брата — принять тот факт, что она никогда больше не увидит ни его, ни их, ни Кристиана, было нелегко. Это была потеря ориентиров, острый нож, вонзившийся в ее прошлое, который отрезал хорошее от плохого. И она беспокоилась не только о потере мест, которые знала и любила. Страдания, причиненные Германии войной, причинили боль и ей, хотя она никогда бы не призналась и в этом.

Согласно сообщениям, которые она прочитала в посольстве и которые также просочились к Алошу, Германия страдала. На Кельн обрушилось более тысячи бомбардировщиков. Союзники разрушили большую часть Гамбурга, вызвав огненный шторм, который опустошил город и сжег десятки тысяч человек. Теперь над Берлином бушевало воздушное сражение, превратившее его улицы в пыль. Когда разговор зашел об этих нападениях — как это часто случалось по вечерам — Виви пришлось снова начать играть, хотя она думала, что оставила эту практику в Мадриде. Ей пришлось носить два лица. Публично она согласилась, что рейды были достойным наказанием за то, что Германия нанесла Лондону, Москве и бесчисленному множеству других разрушенных городов. Но наедине с собой она оплакивала свой город и своих родителей, о судьбе которых, возможно, никогда не узнает, и невинных девочек, с которыми ходила в школу.

В глубине души она тоже переживала из — за Кристиана — ничего не могла с собой поделать. Она так сильно скучала по Карлоте, что боль ощущалась как открытая рана, но, несмотря на смерть ее подруги — которая, как она убедила себя, никогда не была запланированным исходом для Кристиана, — Виви скучала по своему брату почти так же сильно. Несмотря на весь ее гнев на него и боль, которую он ей причинил, оставить Кристиана здесь навсегда не было выбором. Она много лет жила вдали от Берлина и его связей, но никогда не представляла себе мир без