Человек, которого ей пришлось спасти - Кэтрин Хокин

Он обещал своим людям, что там они будут героями; он забил им головы медалями и славой. И то, что случилось с ними в той кампании, было одной из немногих вещей, которые могли приблизить его к чувству вины, эмоции, которая была ему так же незнакома, как и жалость.

Испанские пилоты, которых Кристиан отобрал для формирования третьей и четвертой Синих эскадрилий, были такими же храбрыми, свирепыми и преданными его руководству, как и первая группа, которую он ему связал. Они бесстрашно сражались в небе над Москвой и ликовали, когда им приказали перебазироваться на базу недалеко от Сталинграда. К тому времени, когда они добрались до этого места, город был в значительной степени разрушен интенсивными бомбардировками люфтваффе. Но Кристиан пообещал своим пилотам, которым не терпелось присоединиться к смертоносному веселью, что они скоро увидят боевые действия и что Сталинград падет через месяц, а вскоре за ним последует Россия.

За исключением того, что Сталинград не пал. Вместо этого Сталин направил все ресурсы, какие только мог, в осажденный город, и его армию было не остановить. Он сражался за каждую улицу и каждый дом, пока шумные порты, заводы и мирные площади Сталинграда, казалось, не превратились полностью в дым. А затем — несмотря на свои сокрушительные потери — российские военно-воздушные силы с ревом нанесли ответный удар, чтобы добавить свой вес к этой бойне. К ноябрю, когда осень сменилась жестокой зимой, которую могли пережить только русские, а льды приковали самолеты эскадрильи к земле, люфтваффе больше не были хозяевами неба, и для героев не осталось места.

Снег посадил самолеты на мель; он заморозил испанских пилотов в их ненадежных укрытиях; он перекрыл поставки. Снег принес победу России, и эта победа стоила Кристиану слишком большого количества его людей. Он обучил свою последнюю группу пилотов в конце 1943 года. В апреле 1944 года Франко, который все еще надеялся на победу Германии, но был менее готов ставить на это жизни испанцев, тихо отозвал последнюю Синюю эскадрилью домой. И Кристиан, который — впервые в своей жизни — был измотан и деморализован, наконец-то вышел из своего самолета и тоже направился домой.

Но ничто из того, что я нашел здесь, не было лучше тех страданий, которые я оставил там позади.

Кристиан избегал возвращаться в Берлин, поскольку воздушные налеты, обрушившиеся на город в марте 1943 года, кардинально изменили его ландшафт. Слишком многие места, которые он считал частью своей жизни, были тогда разрушены, в том числе Министерство авиации, где двести любимых комнат Геринга превратились в руины. И разрушения после этих нападений только усилились. К маю 1944 года, когда Кристиан попрощался со своей последней испанской эскадрильей, Тиргартен почернел и лишился деревьев, а на месте соседнего жилого дома зияла яма. Зоопарк, в котором он провел столько счастливых дней детства, больше не существовал в каком-либо узнаваемом виде; Берлинский собор был сильно поврежден зажигательной бомбой. Дверные косяки были исписаны записками с просьбой помочь найти пропавших; стены превратились в классные доски. А те, кто остался, были вынуждены вести подпольную жизнь, забиваясь в городские подвалы, зенитные вышки и гигантские бомбоубежища каждый раз, когда звучала сирена. Берлин, который знал Кристиан, исчез, и он ненавидел его новую версию.

Он ненавидел дымный запах серы, который висел в воздухе и превращался в приторный туман, когда шел дождь. Он ненавидел вид взорванных зданий, которые оставались обнаженными, выставляя напоказ свои интимные места. Он ненавидел вид бледнолицых мужчин и женщин, шатающихся по городу, как будто они потеряли свою гордость вместе со своим имуществом. Но больше всего он ненавидел мысль о том, что его запрут под землей, в то время как вражеские самолеты угрожали похоронить его.

Единственное, что подняло его настроение, это то, что не было никаких признаков восстаний и хаоса, которые он связывал с окончанием Великой войны. Во всяком случае, бомбардировки сделали берлинцев более лояльными, более полными решимости верить Геббельсу, когда он говорил, что такое сплоченное сообщество, как Германия, никогда не может быть побеждено. Это было именно то послание, которое Кристиан тоже хотел услышать. Это подтолкнуло его к принятию той роли в Министерстве авиации, от которой он когда-то уклонялся, когда стало ясно, что на этот раз Геринг не позволит ему рисковать своей жизнью, летая. Эксперименты в Дахау дали все возможные результаты и были прекращены, но были и другие места, где он мог быть полезен, другие планы, над которыми следовало поработать. Проекты ракет. Более быстрых и смертоносных истребителей. Для улучшения и ускорения учебных модулей. Возможности, которые месяцами не давали Кристиану покоя и вселяли надежду, даже если никто не был уверен, откуда возьмутся компоненты для создания чудо-машин.

Пока кто-то не решил забыть обо всех достижениях авиации, которыми мы по праву гордимся, и вместо этого привязать детей к кускам хлама, и я, наконец, понял, что никаких компонентов и никаких чудес не предвидится.

— Мы все купились на это, Кристиан, не только ты.

Жалость все еще оставалась, когда Кристиан взял себя в руки, и она продолжала причинять боль, поскольку Геринг снимал с себя всякую ответственность.

'Вы верили Геббельсу; мы все верили. Мы позволили ему убедить нас, что Германия найдет людей и материалы для продолжения работы, что нас ждет новое блестящее завтра. Но сейчас я говорю тебе, что это была ложь.

На кончике языка Кристиана вертелось: 'Но это был не только он — ты тоже выдумывал мечты, настаивая на том, что мы можем победить, даже когда ты должен был знать, что мы не сможем. Ты был тем, кто подписал предложения, которые означают катастрофу, и проигнорировал ресурсы и оборудование, в которых нуждались наши пилоты. Ты был тем, кто поставил на карту наши жизни.

Ему удалось этого не сделать. О гордости Геринга заботились так же хорошо, как и о его желудке, а характер у него был стремительный и злобный. И он мог прикрываться фальшивыми медалями и безвкусной униформой и вести себя как средневековый монарх в своем загородном поместье, но он не был тем дураком, каким часто выглядел. Кроме того, если конец действительно приближался, и был способ спасти себя от того, что наверняка обернулось бы кровавой баней, Кристиан не собирался упускать свой шанс подумать об этом. Он любил рейх и свою страну, но еще больше ему нравилось быть живым.

' Ты никогда раньше так со мной не разговаривал; ты ни разу не отозвался плохо о рейхе. Почему ты сейчас предупреждаешь меня ставить себя