Прятки с Драконом - Рина Рофи

своего часа. А вокруг царила тишина, нарушаемая лишь мерным тиканьем часов и этим давящим, незримым присутствием, что разделяло нас всего на несколько десятков шагов, которые ощущались как пропасть.

Ко мне подошла Людмила, оборотень-медсестра с пронзительными жёлтыми глазами и вечно недовольным выражением лица. Она поставила поднос с едой на тумбочку и упёрлась руками в боки.

— Милочка, — начала она, и в её голосе звучала не столько забота, сколько раздражение, — ты знаешь, чем чревато игнорирование истинности?

Я сглотнула и молча кивнула, чувствуя себя школьницей, попавшейся на шалости. От её взгляда становилось не по себе.

— Так он что, — она фыркнула, — ещё и ритуал не завершил?

Я уставилась на неё, не понимая. Какой ритуал? О чём она?

Людмила покачала головой с видом глубочайшего презрения к молодому поколению.

— Ой, молодёжь дурная! — воскликнула она. — Он что, метку свою на тебе не поставил ещё? Ну что за романтики пошли, ждут особых моментов, тьфу! — она с отвращением махнула рукой. — А потом вот такое происходит. Вы мазохисты что ли? Мучить друг друга почём зря, когда всё можно было решить все завершением ритуала!

От её слов у меня загорелись щёки. «Метка». «Ритуал».

— Мы... мы не... — я попыталась что-то сказать, но Людмила меня перебила.

— Ничего вы «не»! — отрезала она. — Вижу пару — вижу проблему. А все проблемы от недоделанной работы. Так что либо он тебя метит, либо вы оба продолжаете свои пляски со слезами и обмороками. Выбор за вами, герои. — И, бросив на меня последний уничтожающий взгляд, она развернулась и вышла из палаты, оставив меня наедине с шокирующим осознанием того, что наша великая и мучительная драма, возможно, упиралась в простой, почти животный ритуал, который мы оба по глупости проигнорировали.

— Ну, Андор, — с нескрываемым презрением протянула Людмила, уперев руки в боки так, что белый халат натянулся на её мощных плечах. — Ну, я ему задам! Девчонку замучил и себя!

Она демонстративно развернулась и, не закрывая дверь, рявкнула в коридор так, что, наверное, было слышно на другом конце крыла:

— Ольга, присмотри за этой! Я — к Андору! Дурака кусок он!

Её тяжёлые шаги затихли вдали, а я осталась лежать, чувствуя, как жар стыда заливает меня с головы до ног. Она говорила о нас, о нашей связи, как о чём-то очевидном и... недоделанном. Словно мы были двумя непонятливыми детьми, которые устроили пожар из-за того, что не смогли вовремя вставить вилку в розетку.

«Дурака кусок он». Эта характеристика, выданная ему, наследнику Чёрного Дракона, грубоватой оборотнем-медсестрой, была настолько нелепой и в то же время... точной в данной ситуации, что у меня вырвался короткий, сдавленный смешок, тут же перешедший в истерическую дрожь.

Она пошла к нему. Что она ему скажет? Повторит ли ему свою теорию о «непоставленной метке»? И что он... что он ответит?

Мысль о том, что сейчас где-то там, в его кабинете, будет происходить разговор о нас, о нашем «недоделанном» ритуале, заставляла кровь приливать к лицу.

Глава 22. Осознание

Я чувствовал её боль. Она была таким же живым существом в моей груди, как и моя собственная. Эта встреча на стадионе... Нет, я не планировал её. Но предполагал. Чуял её метания, её отчаянные попытки убежать от самой себя. Спорт — лучший способ заглушить шум в душе. Я знал это лучше кого бы то ни было.

Я пошёл к тренажёрам, к тяжёлой груше. Каждый удар по жёсткой поверхности был попыткой выбить из себя её образ — измождённый, с окровавленным коленом, с глазами, полными такой муки, что я готов был разрушить всё вокруг.

Я колотил грушу, пока мышцы не горели огнём, а ко́жа на костяшках не содралась в кровь. И в один момент... я перестал слышать её шаги.

Тот ритмичный, надрывный стук её кроссовок о дорожку, что стал саундтреком моей собственной агонии, оборвался. Резко. Слишком резко.

Я обернулся.

Она лежала на земле. Неподвижно. Небольшое, хрупкое тело на фоне огромного, пустого стадиона. Сердце упало, застыв в ледяной глыбе. Всё остальное перестало существовать. Я не помню, как оказался рядом. Руки сами потянулись к ней, проверяя пульс на шее. Он бился — слабо, часто. Она была без сознания.

В тот миг вся моя ярость, всё моё терпение, вся дистанция, что я пытался держать, рассыпались в прах. Остался только первобытный, всепоглощающий ужас. Ужас потерять её. Навсегда. Я поднял её на руки, прижимая к груди, и понёс к медпункту, не в силах вынести тяжесть этой тишины, что осталась после стука её сердца.

— Людмила... тут... — мой голос прозвучал непривычно сдавленно, почти срываясь на шёпот, когда я переступил порог медпункта, прижимая к себе её безвольное тело.

Медсестра обернулась. Её жёлтые глаза-щёлки сузились, оценивающе скользнув по мне, а затем по Диане в моих руках. На её лице не было ни капли удивления, лишь привычное, глубокое раздражение.

— Андор, ты идиот, да! — её голос прозвучал как удар хлыста, резко и без церемоний. — Довёл девчонку! Одни проблемы от вас, драконов!

Она не стала ждать ответа, которого у меня и не было. Взмахнула рукой в сторону свободной кушетки.

— Клади на кушетку. Сейчас капельницу поставлю. И чтобы я тебя тут больше не видела, пока она не придёт в себя! Ты и так ей всю кровь выпил, судя по всему.

Её слова, грубые и безжалостные, впивались острее любых когтей, потому что в них была горькая правда. Я довёл её. Своим упрямством, своей слепой верой в нашу связь, своим неумением дать ей то, в чём она так отчаянно нуждалась — уверенность. Я аккуратно уложил Диану на белую простыню, чувствуя, как её хрупкость контрастирует с моей грубой силой. Людмила тут же оттеснила меня локтем, приступая к своим обязанностям с ворчанием, но с профессиональной точностью.

Я отступил в тень, к стене, чувствуя себя не наследником дракона, а самым настоящим дураком, как она и сказала. И самым большим наказанием было не её ворчание, а тихий, ровный звук капельницы и бледное лицо Дианы.

Я отправился в душ. Не в своих покоях, а в пустом душевом помещении медкрыла. Ледяная вода обрушилась на меня, но не могла смыть то, что грызло изнутри. Боль. Она сжигала. Не моя — её. Та самая, что свалила её с ног на стадионе. Я чувствовал её, как открытую рану в собственной душе. Каждая её сдержанная слеза, каждый подавленный вздох за эти две недели отзывались во мне сейчас огненным стоном.

Я