Имя назовет Мальвина - Татьяна Миненкова

Вскоре их компания начинает казаться мне уютной. Савка таскает со стола миндальное печенье, а Аниса требует от него съесть что-нибудь посущественней. Семенов и Князев смеются, вспоминая о каких-то общих делах, а я просто сижу за столом рядом с Костей, ковыряю вилкой салат, завороженно глядя на ёлочные огни. Мне удалось попасть в ту самую иллюзию с открытки и, если не думать о том, что после праздника всё закончится — это почти счастье.

В ожидании полуночи Савелий рассыпает на полу детали конструктора. Первым он зовет на помощь поглаживающую живот Анису, а затем — Семенова. Втроем, они смеются, пытаясь определить начало и конец мудреной схемы сборки. Сообразительный Елисей, которого жена ласково называет «Ели», разобрался бы со схемой куда быстрее, но им и так неплохо. И всё же, глядя на эту картину, невозможно не представлять, что они могли бы быть семьей втроем, сами. А все остальные были бы лишними. Мы с Князевым, например. И где гарантия, что этого не случится когда-нибудь?

— Извини, если я вмешиваюсь не в свое дело, Алина, — задумчиво произносит Елисей, не сводя с них взгляда. — Но сомнения в отношениях — худший советчик.

Это не первый раз, когда Князев угадывает мысли, поэтому я не удивляюсь. Отпиваю глоток шампанского, взвешивая необходимость откровенничать, но в последнее время мне кроме Семенова поговорить не с кем, и вопрос о том, с кем обсуждать самого Семенова остается неразрешенным. Приходится признаться:

— Мы с ним просто слишком похожи, а из-за старых страхов сами то и дело отталкиваем друг друга.

— Вы теряете время. — Елисей не смотрит на меня — только на Анису, а говорит негромко и вдумчиво, словно каждое из сказанных слов касается для него чего-то глубоко личного. — Время — самый ценный ресурс. Дни, часы, минуты, секунды. Не тратьте их попусту.

Понимаю о чём он. И Семенов понимает, даже слишком хорошо. Он только подошел к столу и не слышал того, что сказала я, но ответа Князева ему достаточно, чтобы закатить глаза:

— Не занудствуй. Новый год через несколько минут, а у вас шампанское не налито.

Он быстро исправляет этот недочет. Под бой курантов мы со звоном соприкасаемся краями бокалов и загадываем желания. Я не верю в эту чушь, но глядя, как Семенов сосредоточенно хмурит брови, поддаюсь моменту. Мое желание настолько глупое, что я даже рассмеялась бы, если бы умела. Ограничиваюсь загадочной улыбкой.

За окном начинают греметь фейерверки, разрывая грохотом тишину новогодней ночи. Когда мы встречали Новый год с Ариной, обычно просто делали звук телевизора погромче, но Савка первым выбегает на балкон, волоча за собой упирающегося кота. Следом уходят Князев и Аниса. Мы с Семеновым остаемся в гостиной вдвоем. Можно было бы поговорить именно сейчас, но Костя за руку тянет меня к остальным:

— Ну же, идем, Мальвина. — От него пахнет осенью, шампанским и печеньем, а в глазах смешинки. — Или ты всё-ещё дуешься?

Руку я подаю, но и промолчать не получается:

— Не дуюсь. Просто зачем ты это сделал? — Иду на балкон следом за ним. Остальные застыли у витражных стекол и не обращают на нас внимания, поэтому тихо продолжаю: — Что будет с тобой, если ты потеряешь работу?

— Ты о деньгах? — удивляется Костя. — То, что я не живу на широкую ногу, не значит, что я в них нуждаюсь.

От вибрации фейерверковых залпов дрожат стекла. Темно-синее небо раскрашивают разноцветные вспышки. Савелий визжит от восторга, а его огромный кот прижимает уши к голове. Князев с нежностью обнимает Анису, а я отвечаю Семенову, не скрывая возмущения:

— Сам знаешь, что не о деньгах. Просто это твое геройство было ненужным. Допусти хоть на секунду вариант, что в твоей жизни больше нет отдела по тяжким, Мищенко с Родионовым, постоянных выездов на происшествия и ночных телефонных звонков?

Жду, что он осознает масштаб трагедии и поймет степень глупости своего поступка, но Костя обнимает меня за талию. Наклоняется так, чтобы губы оказались прямо у моего уха и ответ щекочет мурашками от виска до шеи:

— Я допускаю другой вариант: безопасники, конечно, ведут свое расследование, но всегда есть вероятность, что они поймают не всех. А тот, кто останется, может решить отомстить исподтишка. Даже не сейчас, а лет через десять, кто знает? — Ладонь Семенова ласково гладя по спине, перемещается выше, прижимает сильней и останавливается между лопаток. Он качает головой шепотом признается: — Это не геройство, это трусость, Мальвина. Я не захотел жить с этим страхом.

Он это серьезно? Вот о чем Костя думал тогда, когда копал для нас обоих могилу. Упираюсь ладонями в его грудь, сжимая пальцами мягкую шерсть свитера. Поднимаю взгляд. На его губах нет улыбки, они непривычно прямые. И во взгляде что-то беззащитное, уязвимое, совсем незнакомое. Тихо спрашиваю:

— Предпочел сделать так, чтобы с ним жила я?

— Прости. — Костя неопределенно ведет плечом и снова прижимает меня к себе.

Соединяю ладони за его спиной и бездумно смотрю на разноцветные всполохи за окном. Приглушенно грохочут взрывы, но сердце Семенова под свитером стучит сильнее и громче. И вместе с тем, как фейерверки постепенно затихают, ритм Костиного сердцебиения тоже замедляется. Я не сказала вслух, но он понял — я больше не злюсь на него.

Я ведь в глубине души руководствовалась теми же соображениями, но только сейчас готова это признать. Семенов просто успел первым, и я не вправе его за это винить. Он притягивает меня к себе так крепко, словно боится, что сбегу. Но я лучше поцеловала бы его, если бы прилюдные поцелуи на нашей стадии недооотношений были уместны.

— Поехали, — глухо просит Костя — сегодня окружающие слишком легко читают мои мысли.

Предлагаю:

— Снова в Меркурий?

Я была бы не прочь повторить события вчерашней ночи. Не те, что произошли на лесной опушке, а другие — в ванной и спальне, но Семенов отказывается, решительно мотнув головой:

— Нет, давай домой.

— Тебе не понравился президентский люкс? — с улыбкой изумляюсь я.

Там ведь огромная ванная и кровать, на которой потеряться можно. И готовить не нужно. А Семенов вчера даже с лавандовой солью легко смирился. Мне казалось, нам было там очень хорошо.

—