Обитель - Клэр Кент

все болит, и я все еще слаба. У меня синяки, и болят те мышцы, о существовании которых я даже не подозревала до прошлой ночи. А Джимми действительно не в себе. Температуры у него нет, но это не значит, что ее не будет. Я продолжаю прокручивать сценарии ночных кошмаров, ожидая, когда он по-настоящему проснется.

В конце концов я засыпаю прямо в кресле. Не знаю, как долго я сплю — вряд ли очень долго — но когда я открываю глаза, Джимми не спит и пристально смотрит на меня.

Я никогда раньше не видела в его глазах такого особенного выражения. Неприкрытой нежности.

— Привет, — говорю я сонно.

— Привет.

Мы улыбаемся друг другу с минуту, пока я не вспоминаю, что он все еще ранен.

— Как ты себя чувствуешь?

— Неплохо, учитывая обстоятельства. Проклятая нога чертовски болит, но этого следовало ожидать. Но в то же время я на седьмом небе от счастья.

— Ты на седьмом небе? — я слегка хихикаю, потому что его слова такие неожиданные.

— Конечно, — он протягивает руку, и я автоматически наклоняюсь к ней. Он кладет ладонь мне на щеку. — Ты ведь сказала, что любишь меня, не так ли?

Мои щеки вспыхивают. Смешно, но это правда.

— Да. Я это сказала.

— Я так и думал. Ты любишь меня, и мы оба выжили, когда все было против нас. Трудно не сойти с ума от восторга по этому поводу.

У меня вырывается смех. Голос у него усталый, но не больной. Ему, конечно, все еще больно, но он не потеет и у него нет температуры. Может быть, с ним все будет в порядке.

— И ты тоже меня любишь, правда?

Джимми неодобрительно хмурится, но это длится всего несколько секунд.

— Да, черт возьми, люблю. Я люблю тебя очень давно.

— Тебе следовало сказать мне раньше.

— Я знаю. Я должен был открыть свой чертов рот. Но я этого не сделал. Я был напуган, — он замолкает на минуту, прежде чем продолжить другим тоном. — Я пытался показать тебе. Мне было легче говорить об этом в постели, поэтому тогда я старался больше всего. Но я подумал об этом и понял, что, возможно, ты решила, будто я хотел только секса. Когда я в действительности хотел тебя. Я должен был стараться лучше. Больше выкладываться на полную катушку. Наверное, в последнее время я действовал в режиме самозащиты.

— Я думаю, что все мы действовали так. Я знаю, что я тоже защищала себя. Я бы даже не рассматривала возможность того, что между нами может быть что-то большее, потому что я так боялась, что мне причинят боль и отвергнут.

— Все равно… Это скорее моя вина, чем твоя, что ты не смогла прочитать мои мысли, как я надеялся

Я хочу обнять его, но боюсь причинить ему боль, поэтому вместо этого беру его за руку. Джимми использует хватку на моей ладони, чтобы перетащить меня на кровать, пододвигаясь так, чтобы я могла свернуться калачиком рядом с ним.

Здесь не так много места, но мне все равно.

Ему тоже.

Он обнимает меня за плечи. От него довольно сильно пахнет — ему очень нужно принять ванну. Но сейчас мне совершенно все равно. Я, наверное, тоже пахну не так уж свежо.

— Я правда… — я останавливаюсь, чтобы поцеловать его обнаженную грудь. Сейчас на нем нет ничего, кроме боксеров. — Я правда надеялась, что иногда ты испытываешь ко мне нечто большее. Ты ясно дал понять, что тоже хочешь, чтобы я была счастлива, что это не должно быть односторонним. Но каждый раз, когда я пыталась… побудить тебя открыться, ты этого не делал. Поэтому я продолжала считать, что это предел. Я должна разделить с тобой твою жизнь, твое тело и твою… твою ответственность, но я не смогла разделить твое сердце.

Джимми явно задумывается, поскольку несколько секунд молчит.

— Когда ты пыталась побудить меня открыться?

— Много раз.

— Например, когда?

— Я спрашивала тебя о Мэри или о чем-то еще, а ты не отвечал, только говорил, что любишь ее.

— О, — он хмурится и смотрит в потолок. — Мне всегда было странно говорить о ней.

— Почему?

— Потому что мы с ней были женаты. Это были нормальные отношения. Я любил ее. Конечно, любил. Но то, что у нас с тобой — у тебя и у меня — это… другое. Это всегда казалось странным. Мы не женаты. Мы даже не должны были влюбиться друг в друга. И я всегда чувствовал себя неловко и виновато из-за подобных сравнений.

— Виновато по отношению ко мне или к Мэри?

— И то, и другое, я думаю. Я действительно не знаю, как это описать. Просто мне кажется, что тогда я был другим человеком. Что я был другим парнем — тем, кто любил Мэри, женился на ней и надеялся создать с ней семью. Тот, кем я являюсь сейчас — это… другое. И это мужчина, который каким-то образом влюбился в тебя. Мужчина, который любит тебя больше всего на свете.

Я снова целую его в грудь. Вытягиваюсь, чтобы уткнуться носом в его бороду.

Джимми наклоняет голову, чтобы встретиться с моими губами, и мы целуемся медленно, нежно и сладко, очень долго.

Когда мы, наконец, отстраняемся, он бормочет:

— Как ты думаешь, с ребенком все в порядке после всего, что произошло прошлой ночью?

— Не знаю. Я надеюсь, что да. У меня пока не начиналось кровотечение. Хотя, по правде говоря, мы до сих пор не знаем наверняка, была ли я беременна с самого начала.

— Конечно, беременна. Иначе почему тебя постоянно тошнит? И разве не прошло два месяца с тех пор, как у тебя были месячные?

— Да. Почти, — я делаю долгий, глубокий вдох. — Ты… как ты думаешь, у нас все будет в порядке? Если у меня действительно будет этот ребенок?

— Да. С нами все будет хорошо.

Мэри умерла из-за того, что ее ребенок появился на свет слишком рано и возникли осложнения. Джимми, должно быть, об этом думает. Как же иначе? Роды всегда были опасны, а сейчас стало еще опаснее, чем раньше. Но он не выглядит обеспокоенным. Он выглядит счастливым.

Предвкушающим.

Так что, может быть, я тоже могу быть в восторге.

— Ты боишься этого? — спрашивает Джимми через минуту, запуская руку в мой растрепанный хвост.

— Немного. Но теперь, когда это случилось, я действительно хочу этого ребенка. Я буду… — я неожиданно начинаю задыхаться. — Мне будет грустно, если я потеряю его.

— А может, и не потеряешь. В любом случае, мы