Настоящие алмазы фальшивой графини. Дилогия - Татьяна Милях

Как бы то ни было, графу досталась красивая смерть! — пафосно провозгласил Зорич, выпрямляясь. — Нет ничего горше для гусара, чем издохнуть в постели от жалкой немощи под присмотром лекарей. А так — пал как воин!

— Ваша правда, Семён Гаврилович, — смиренно отозвался Арсеньев.

— Золотой был человек! — Зорич вскочил и прошёлся по кабинету. — Решено, Егор Захарович. Вскоре у меня в замке приём намечается. Извольте быть с графиней. И слышать не желаю отказов! Негоже такой даме по заштатным номерам со своей мигренью прятаться. Мы её Станислава помянем так, как он того заслужил!

Ещё немного побеседовав, гость откланялся, а к вечеру следующего дня важным постояльцам гостиницы доставили письмо, и, распечатав его, Егор Захарович улыбнулся.

— А вот и приглашение на бал, — он помахал бумагой. — А ну-ка, графинюшка, давай-ка твоё бальное платье оценим!

Но стоило Дарёне распахнуть сундук, как она, критически осмотрев его содержимое, нахмурилась:

— Позвольте, Егор Захарович, — проговорила она. — Как же мы с вами такую деталь упустили? Те платья, что мне снарядила Ирина Михайловна, годны для невинной девицы на выданье, а не для супруги героя-гусара. В розовом ситце я буду выглядеть как сбежавшая из пансиона гимназистка, а не как благочестивая вдова.

— Твоя правда, — Арсеньев озабоченно потёр подбородок. — Пожалуй, нам стоит нанести визит к местной модистке, той, что поставляет наряды для театра Зорича и его лучших дам. Говорят, он её из самой Франции выписал!

Спустя час они уже разглядывали отрезы тканей в лавке француженки.

— Может, вот этот плотный атлас цвета грозового неба и тончайшее чёрное кружево? — предложила мадам Дюпре.

— А что, вполне неплохо, — оценил материю Арсеньев.

— На пошив времени нет, Егор Захарович, бал через два дня, — Дарёна решительно отодвинула отрезы шёлка. — Нам нужно готовое.

Смекнув, что перед ней знатная и не скупая гостья, модистка, тут же велела помощницам вынести «особый заказ», и глазам посетителей явилось настоящее чудо.

— Взгляните, графиня, — мадам Дюпре с благоговением провела ладонью по атласу цвета пепельной розы. — Этот оттенок нынче в большой чести у парижских дам. В нём нет столичной дерзости, но есть та благородная печаль, что так к лицу молодой вдове.

Ткань и правда была удивительной: в тени она казалась серой, точно подёрнутой пылью времени, но под светом свечей оживала мягким, туманно-розовым блеском.

— Это платье заказывал в Петербурге один здешний купец-миллионщик для своей супруги, — пояснила мадам Дюпре. — Уж как он хотел её в свет вывести, как наряжал! Да только, видать, столичной модистке не те мерки передал, и та сочла, что провинциальные дамы все как одна тростинки, а купчиха-то наша в кости широка да в плечах крута. Как ни бились, как ни шнуровали — не вошла в наряд, хоть плачь. — Модистка с надеждой взглянула на Дарью и защебетала. — А на ваш девичий стан оно сядет без сучка и задоринки. Чуть в талии прихватим, подол подкоротим… Всего пара швов, мадам, и к завтрашнему дню оно будет сидеть на вас как влитое! Добавим чёрные кружева по лифу — и вы будете самой загадочной вдовой, когда-либо посещавшей наш город.

— Ну что ж… Это как раз то, что нам надо, — согласилась Дарёна.

К вечеру следующего дня наряд был доставлен в гостиницу, а к нему прилагался чёрный веер на костяных пластинах, отделанных золотой нитью. Когда девушка вышла из-за ширмы, Арсеньев на мгновение лишился дара речи. Платье цвета пепельной розы окутывало её мягким, туманным сиянием. Тяжёлый атлас ниспадал богатыми складками, а чёрное кружево, пущенное по лифу, подчеркивало белизну её плеч и шеи. Тонкая талия, затянутая в корсет, и горделивая осанка превратили «воробышка» в статную, загадочную даму.

Егор Захарович медленно обошёл её кругом, придирчиво осматривая каждый шов.

— Для вдовы почти разорившегося графа выглядите вы... — он замялся, подбирая слово, — великолепно. Даже слишком. Но, — он озабоченно нахмурился, — к такому шёлку не хватает украшений. Шея и уши пустуют, а без драгоценностей вы смотритесь хоть и красиво, но сиротливо. Сразу видно, вдова в нужде. И что же с этим делать?

Немного подумав, Дарёна достала на свет отцовский «орлец». В неровном свете гостиничных свечей массивная золотая брошь вспыхнула жарким, густым блеском, и багряный камень в центре, окружённый тонкой ювелирной вязью, напоминал бьющееся на ладони живое сердце.

— Вот это... подойдёт? — негромко спросила она.

Арсеньев взял украшение и поражённый его тяжестью и тонкостью работы, крякнул. На фоне дымчато-розового атласа багряный родонит смотрелся вызывающе и роскошно, придавая образу Дарёны ту самую каплю «древней крови» и веса, которой не хватало молодой графине.

— Подойдёт? — Арсеньев поднял на неё глаза. — Да это сокровище сделает вас королевой бала! Откуда у тебя такая вещь, Даша?

— От батюшки, — коротко ответила она, приколов брошь к чёрному кружеву на груди. — Это всё, что у меня осталось от прежней жизни.

— Н-да... И впрямь, великим мастером он был, — Арсеньев задумчиво прищурился, разглядывая игру света в камне. — Но без серёг лицо кажется незавершённым, а нам надобно, чтобы от тебя, Даша, глаз отвести не могли. Решено: заглянем к местному ювелиру, подберём что-нибудь в тон.

— Спасибо, Егор Захарович. А за деньги не беспокойтесь, я их вам верну, — пообещала Дарёна.

— Даже не думай! Опять в карман к кому залезешь?

— Вот уж нет, — девушка обиженно сложила губки и, ловко выудив из вещей колоду, эффектно рассыпала её веером на столе. — Просто выиграю. Сами ведь сказывали: Зорич — игрок страстный, да и гости у него под стать.

— А если проиграешь?

— Я?! Проиграю?! Обижаете, Егор Михайлович, — девушка улыбнулась, и словно из ниоткуда в её руке появился бубновый туз. — Знаете, музицирование очень способствует ловкости рук.

В немом изумлении взирая, как карта точно по волшебству перемещается между тонкими пальцами девушки, Арсеньев лишь сокрушённо покачал головой.

— Ох, похоже, прав Фёдор: тебя не исправить!

— Что вы! Никакого мошенничества, Егор Захарович, — Дарёна вновь улыбнулась, и туз мгновенно исчез, будто его и не было. — Ведь в картах, кроме рук, нужны ещё хладнокровие, артистизм и холодный расчёт. И поверьте, всего этого у меня в избытке!

— Лишь бы твоя юношеская самоуверенность не подвела, — проворчал он. — Там, поди, мастера почище