Школа. Никому не говори. Том 6 - Руфия Липа

– Чтоб вы передохли, скоты треклятые! Ироды окаянные! Суки подколодные!

Люба, услышав, из зала пришла к больному в комнату.

– Чего ругаешься, папа?

– Собаки соседские заколебали! – Мужчина зло скривился от мук. – Брешут и брешут! Покоя нет!

– Это же просто животные, – улыбнулась дочь, поправила на отце одеяло и присела на край кровати. – Им пасти не заткнёшь. Лают, когда хотят. Хочешь, чего-нибудь принесу?

– Не надо, – устало буркнул пенсионер. – Ты мне лучше вот что, Любаня, скажи! Цыган твой на связь не выходил?

– Нет, – опешила тихоня. – Почему спрашиваешь?

– Да понимаю, чем он тебя привлёк. – Отец взял девочку за руку. – У нас в роду уже были цыгане.

– Серьёзно?! – подпрыгнула она.

– Твой прадед. Мой дед, – продолжил Василий. – Табор мимо деревни кочевал. Одному цыгану прабабушка твоя приглянулась. Он и остался, цыганку свою бросил. Его из табора, само собой, выгнали, но и в деревне не приняли. Смеялись люди, позорили: мол, бабка моя, вдова с семью детьми, только мужику-кочевнику и сгодилась! А потом смеяться перестали.

– Почему?

– Прадед умел врачевать, животных лечить. Так здоровски это делал, что вся деревня ему кланялась и в очереди стояла. Да что деревня! Соседские поселения на поклон шли! Отбоя от люду не было! Богачи за ним повозку среди ночи отправляли и платили щедро. Знахарь был дед. Любой повод: куры нестись перестали, черви корову дойную жрут заживо, собаки мрут одна за другой, конь ли ногу сломал – всё умел!

– Не знала, – прошептала впечатлённая Люба.

– Так я и не рассказывал, – хозяин закряхтел от недуга. – А то Шура бы век ворчала!

– Точно! – засмеялась дочка.

– Дед-цыган и баба моя всю жизнь вместе прожили, вдобавок к первым детям своих нарожали. Моя мама – полуцыганка, получается. Богато жили, сыто-крепко, горя не знали, всего в хате полным-полно было!.. А я письма сжёг.

– Какие? – не поняла тихоня.

– Такие, – усмехнулся мужчина. – Восемь штук было. Тебе писали.

– Кто?!

– Семь – от цыгана твоего, одно – от какого-то Коробкина. Я их все забирал из ящика, пока ты в школе была, прятал, а потом в бане палил. Нечего по новой начинать, рану бередить! Всё забыто, всё закрыто. Уехали – и скатертью дорога! Поделом!

Люба ошарашенно закачала головой. Столько надежд связаться, объясниться, получить весточку – и всё сгорело в топке, потому что кто-то опять решил за неё. Девушка настолько потемнела от огорчения и обиды, что отец смягчился.

– От Коробкина этого непонятного письмо короткое было. Написал, что занимается боксом, потому что битым больше быть не хочет. А ещё – что прощает и зла не держит.

Выпускница вытерла потёкшие по щекам слёзы.

– Не реви, это прошлое, – проговорил ослабевший Василий, которому в последние дни каждое слово давалось по рублю. – Цыган зато сколько накалякал! По целой тетради в один конверт засовывал! Видно было из писанины, что влюбился дурак не на шутку, а так в этом ни в одном письме и не признался! Гордый, засранец…

– А кто именно? – сообразила Люба, припомнив, что родители ничего не знают про Имира.

– Который просил перед матерью за тебя заступиться.

– Что?.. Это…

Василий Михайлович, опять впав в капризное настроение, не ответил, как старшеклассница его ни пытала. А через пару дней мужчина умер: тихо, ночью, во сне, лёжа на животе и уткнувшись в подушку лицом. В четыре часа утра его нашла Александра Григорьевна, что проснулась от неприятного затишья в доме.

Похоронили его в этот же день из-за жары, справили во дворе поминки. Люба толком не плакала. Она только через месяц ощутила, что на Солнечном 27 по-настоящему не хватает кого-то дорогого и близкого, и позволила себе прожить скорбь по ушедшему родителю.

***

Через сутки после похорон прошёл первый выпускной экзамен.

Лыткину грязно и подло кинули подружки из неразлучной четвёрки. Катя тяжело переживала предательство и ещё пуще старалась сблизиться с Поспеловой, вернуть старые добрые времена. Тихоня в ответ ещё пуще отмораживалась – дружба с неблагонадёжной товаркой её не прельщала.

Тоска по Ибрагимовым затянулась во времени и не прошла даже к выпускному вечеру. Люба пыталась нарисовать портрет Имира, но все попытки не увенчались успехом, и она это гиблое дело забросила.

Потом девушка повадилась наблюдать за местными цыганами: подходила близко к их домам, заводила разговоры, стремилась наладить общение – но вскоре плюнула и на эту свою прихоть. Станичные ромалэ ничего общего с Ибрагимовыми не имели. Разность была поразительно великой – точнее, кроме единой национальности, ничего схожего не нашлось.

Имир снился Любе редко, как она ни надеялась на большее. Сны оказывались на диво однотипными. Ж/д станция. Школьница, будто ей лет тринадцать, идёт к пассажирским кассам в зал ожидания. Из-за угла навстречу неожиданно выходит Ибрагимов. Девичье сердце переполняется радостью от долгожданной встречи, она зовёт его по имени, только мальчик не слышит. Поспелова смотрит на Имира широко распахнутыми глазами, но никак не может увидеть – лицо отличника смазывается, расплывается, превращаясь в сплошное белое пятно.

На выпускной Поспелова явилась больше из обязанности, чем из желания. Присутствовать и взаимодействовать с одноклассниками и их родителями Любу не подбрасывало. Получив аттестат, она, когда 11 «А» сел за праздничный стол, немного поела, а затем незаметно ускользнула на улицу.

На школьном дворе было шумно. 11 «Д» праздновал громко, бурно, залихватски. Ребята, все до единого, зажгли бенгальские огни, встали широким кругом. Особо бесстрашные парни запустили фантастическую череду фейерверков.

Люба, встав поодаль, смотрела на их весёлую дружную вакханалию и представляла в ней себя.

Как было бы, если б тревожная мама не перевела семилетнюю дочку из «Д» в «А»?

В седьмом классе Поспелова сразу бы познакомилась со вновь пришедшими близнецами. Наверняка быстро бы подружилась с Имиром, который ещё тогда её заприметил. Они бы вместе гуляли, ходили в школу, в библиотеку, стали бы лучшими друзьями. Потом начали бы встречаться. И сейчас, здесь, на школьном дворе, Люба стояла бы тоже с бенгальским огнём в руках, нежась в объятиях отличника, а Сэро вместе с другими парнями пускал бы фейерверки.

От несбыточной мечты выпускница согрелась и расстроилась одновременно. Она терпеть не могла свой элитный и успешный 11 «А». За что девушке было любить класс, в котором, кроме унижений, насмешек и травли, ничего для неё не нашлось? Поспелову тошнило от физиономий ненавистных одноклассников и их предков в придачу.

– Доченька, чего одна стоишь? – подошла к ней несмело Александра Григорьевна. – Все девочки и мальчики вместе сидят, празднуют, общаются, а