Арахнид - И. В. Офелия

– Станет только хуже, прежде чем станет лучше…

– Люка! – оборвала она меня.

Слова застряли у меня в горле от такой резкости. Эдит и я страдали от одного и того же одиночества, хотя, думаю, сейчас ей приходилось немного легче, чем мне. Хотя бы потому, что ей не запрещали питаться, даже если с остальными у нее были нелады. Подозреваю, именно поэтому Алина и стала ее донором.

Сейчас Эдит стояла, выпрямившись, с надменным видом и суровой складкой у губ. Но даже за этой уверенной маской я видел, как пульсирует жилка у нее на виске, какое у нее поверхностное дыхание. Страх бесстыден в своей откровенности.

Эдит была на взводе. Пот от тревоги пахнет иначе, чем от страха. А это был не страх – это была ярость. Ее взгляд не отрывался от меня, но мое внимание оказалось приковано к пульсирующей жилке на ее тонкой шее, что виднелась из-под платка.

Стук в голове становился все громче, желудок сводило тошнотой. Я шагнул к Эдит – и тут же получил жесткий толчок в грудь.

Моя рука вцепилась в ее вьющиеся светлые волосы, платок сполз на шею. Она отбивалась, и от этого движения перед глазами все сузилось до тоннеля. Слюна во рту скопилась так быстро, что я начал задыхаться. Еще одна горячая капля крови из глаза скатилась по щеке.

Я запрокинул голову Эдит, открывая шею.

– Прекрати! – закричала она. – Люка!

Звук моего имени ударил в сознание – призрачная тень того, что еще осталось от цивилизованного меня. Но этого было недостаточно.

Я укусил ее. Прямо через шарф – моих клыков хватило, чтобы пробить ткань насквозь. Эдит взвизгнула, забилась, заколотила руками. Я пил, но кровь тут же подступала обратно. Я не мог проглотить ее – на вкус она была чистой кислотой.

Я резко оттолкнул девушку, повернулся к стене, согнулся пополам и закашлялся, выплевывая черную кровь на пол. Тело словно с самого начала не хотело пропускать ее дальше глотки. Но попытаться стоило. Хотя бы чтобы обмануть организм, заставить его думать, что он не так уж и голоден.

– Почему? – всхлипнула она, стаскивая шарф и разглядывая черное пятно на нем.

– Я умираю от голода.

– Но делить кровь…

– Знаю, – простонал я, разворачиваясь и приваливаясь к стене. – Я не знаю, что еще делать, Эдит. Она морит меня голодом.

– Мне все равно, что тебе придется сделать, – едва ли не прошипела Эдит, чего я за ней раньше не замечал. – Мирись с Алиной. Торгуйся, умоляй, унижайся – мне плевать. Думаешь, пересидишь – и она простит? Даже не надейся. Она не знает пощады.

– Я не стану умолять…

– Тогда ты можешь умереть.

Ее губа дрожала, она смотрела в пол в нескольких шагах от себя и теребила испачканный шарф.

Впервые я заметил тонкий неровный шрам у нее на горле. Бледно-белый, едва различимый. Метка создания, ее величайший позор.

От ее мрачности мне стало не по себе – это прозвучало не как совет, а как приговор. Я не понимал, то ли это лихорадка мутит рассудок, то ли Эдит говорит серьезно. Но взгляд ее твердил об искренности. Видя мое недоверие, она лишь покачала головой и вышла.

Только когда она ушла, я с трудом узнал то существо, в которое превратилась Эдит. Честно говоря, я не понимал, гордиться мне или тревожиться.

Что-то во мне перевернулось.

От голода или от стыда – я не ведал.

Глава 36

Отравительница

Нос защекотало. Легкое покалывание, едва ощутимое, пробежало по носу, затем по щеке. Что-то меховое.

Я приоткрыла глаз – прямо в лицо мне смотрел хвост. Но когда я попыталась его схватить, он безжизненно повис в руке.

У нас нет домашних животных.

– Двадцать, – донесся голос Сайласа из угла комнаты.

Обзор заслоняла бурая шкура. Приподнявшись, я увидела, как он ухмыляется, выглядывая из-за меха.

– Что прости? – Я откашлялась и отбросила шкуру в сторону, только чтобы обнаружить под ней другую.

Вокруг меня высилась груда подобного добра. Насыщенные коричневые и песочные оттенки, пятнистые и полосатые, шелковистые и пушистые. Он свил вокруг меня самое дорогое гнездо, и я удивлялась, как не задохнулась во сне. «Задушена подарками» – пожалуй, точное описание.

– Я успел накрыть тебя двадцатью шкурами, прежде чем ты начала просыпаться, – рассмеялся он. – Спишь как убитая.

Очередная шкура шлепнула меня по лицу, но в тот же миг Сайлас оказался рядом и поймал ее – я даже не заметила, как он переместился. Его холодные глаза скользнули по мне, и я поспешно прикрылась чем-то, похожим на норковую накидку.

– Что это все значит? – все же спросила я, хоть и колебалась.

– Мне надоело слушать, как ты жалуешься на холод. – Он снова посмотрел на меня.

– Гипотетически, будь у меня заботливый любовник, – я подалась к нему, – мои кости не коченели бы так быстро.

– Вот как? – В его тоне послышалась насмешка. Даже в гневе он не мог не скользнуть взглядом по моим губам, когда я говорила.

Я ждала, что оскорблю его, но он принял это как вызов.

– Были у меня грелки и погорячее, – съязвила я, заострив последнее слово.

– Неужели?

Сайлас отстранился, разглядывая пол под ногами, пока шел к окну. Он распахнул створку, и свежий прохладный ветер сдул немного снежной пыли с подоконника в комнату. Затем Сайлас подошел к краю кровати и склонил голову набок.

– Как тебе температура?

– Хорошо. – Я сглотнула, вцепившись в мех, которым укрывалась.

Он ухватился за край накидки, которую я держала, оттянул вниз, обнажая меня. Руки мои взметнулись к груди, ноги перекрестились.

– Уверена?

– Да, – твердо сказала я, но не смогла сдержать дрожь, когда ветер снова засвистел в окне.

Вокруг меня валялись груды мехов, но я не брала их – то ли из упрямства, то ли от страха. Сайлас ждал. Ждал, когда я сдамся. Это была его игра – сделать меня зависимой.

Я выпрямилась, вскинув подбородок. Тело дрожало, не знаю от холода ли, а может от пьянящего возбуждения.

– Теперь у тебя нет повода жаловаться. Имеются все расцветки. – Он бросил остаток меховой кучи на кровать. – Не то чтобы твой гардероб отличался разнообразием.

– Они мне не нужны.

Он потянул меня за лодыжку, притягивая к себе сквозь ворох мехов. Колено утонуло в пушистом одеяле.

В этой сцене было что-то непристойное, несмотря на всю ее внешнюю невинность.

Этот мужчина преследовал меня, охотился на меня, использовал как пищу. А теперь стоял здесь – при полном параде, накрахмаленный