Арахнид - И. В. Офелия

– Вы разве не хотите пить, мистер Форбс?

Я протянул руку и перехватил ее окровавленную ладонь. Алина вздрогнула от неожиданности – напряглась каждая мышца, каждый палец. Кровь с ее руки затекла мне под рукав пиджака, петляя по запястью.

– Умираю от жажды. – Я осторожно сжал ее пальцы, но даже легкое давление, должно быть, отозвалось болью в порезанной ладони. Я припал губами к руке Алины, поцеловал костяшки, а затем бережно обернул рану носовым платком. Я заставил себя не замечать, как под моими пальцами бьются жилки, как сладко пахнет кровь, смешанная с травяным чаем в тонкой чашке, даже алые пятна на собственной коже – я не посмел даже лизнуть.

– У меня было время отточить кое-какие навыки. Сама все поймешь, если решишься узнать меня.

– И кто же вы, незнакомец? – отозвалась Алина с улыбкой, явно довольная произошедшим.

Я пододвинул чай обратно к ней – руки в крови, но ни капли не коснулось моих губ.

– Меня зовут Сайлас Форбс. – Я протянул ей испачканную красным ладонь. – Приятно познакомиться.

Ее взгляд скользнул по столу, она выпрямилась – гордая, величественная.

– Алина Лис, – ответила она, крепко пожимая мою руку. – С нетерпением жду сотрудничества, мистер Форбс.

Глава 39

Отравительница

Мое новое обиталище пропахло сосной и яблоками. Фиби и Джон возились на кухне с гусем и пирогами, Ребекка с Мэри хлопотали у камина, а остальные уже расселись кто где – на диванах, в креслах, на подушках прямо на полу. Стеклянная обсерватория пользовалась особой популярностью: девушкам нравилось разглядывать либо оживленные улицы внизу, либо небо над головой.

Гуся пришлось готовить почти на всех кухнях сразу – только там были достаточно большие печи. Хлеб пекли в общей кухне на первом этаже: так было ближе к нашей кладовой с мукой. Остальные – кто где – стряпали что-то свое, чтобы разнообразить угощение.

В этом году нам наконец удалось раздобыть приличную елку. Высокая, статная, она гордо возвышалась посреди комнаты – главное украшение вечера, ради нее даже диваны переставили. А в прошлом году мы напрочь забыли про елку и в итоге воткнули веник в углу, чтобы хоть как-то обозначить место для подарков.

Дерево было увешано нитями клюквы и воздушной кукурузы, а меж ветвями, словно в гнездах, покоились фрукты, дожидаясь своего часа, когда их сорвут поздней ночью, чтобы утолить голод. На ветвях балансировали свечи, и их пламя плясало, словно робкие призраки.

На противоположном конце комнаты длинная сосновая гирлянда ниспадала с каминной полки, добавляя свой приятный аромат к запаху горящего пекана. Гирлянду украшали высушенные кружочки апельсинов – хотелось внести хоть каплю цвета в это зеленое великолепие.

Девочки оделись празднично, под стать убранству дома. Бархатные платья, вязаные пледы и одолженные ленты в качестве аксессуаров. Духи они смастерили из остатков апельсиновой кожуры, можжевельника или концентрированной ванили.

Из-за всей этой кутерьмы я не знала, чем себя занять. Как и на обычных вечеринках, я превращалась в немую тень в дальнем углу, в безмолвную наблюдательницу, которой комфортнее всего во мраке.

Я не просто находилась вне привычной обстановки – на мне даже одежда была чужая. Темно-зеленое платье с черными лентами. Одна из лент была повязана у горла, бантом набок. Драгоценности в ушах весили почти как мои волосы. Я убрала половину прядей наверх, но затылок уже начинал ныть. Чужая одежда, чужие украшения, чужое время – все это теперь было моим.

Утро посвятили готовке, начиная с четырех часов. Я помогала делать сидр – единственное, что умела. Весь секрет крылся в том, чтобы бросить в кастрюлю апельсин и равное количество красных и зеленых яблок, а потом добавить бурбон или ром по вкусу.

Гусь запекался почти все утро. Огромный, и неудивительно, учитывая, сколько ртов нужно было накормить. Некоторые приготовили еще небольшие закуски – всякую всячину, которую можно заедать свежим хлебом.

Тишина наступила, когда Фиби прервала болтовню, позвонив в обеденный колокольчик.

– Гусю нужно настояться, так что давайте пока обменяемся подарками! – объявила она.

Приглушенный гул вновь ожил: все повскакивали с мест, хватая свои подарки, чтобы вручить их адресатам. Одна за другой девочки брали коробки в оберточной бумаге и спешили к тем, кому они предназначались.

Я забилась в угол, подальше от суеты, ничуть не торопясь принимать в этом участие.

Люка сидел в стороне, тоже наблюдая за столпотворением. Похоже, не я одна предпочитала держаться особняком. Я почти ждала, что в его горделивой осанке проступит если не враждебность, то хотя бы холодок. Но вместо этого он выглядел потерянным, тоскующим и, главным образом, до ужаса неловким. Он то и дело бросал смущенные взгляды на свою чашку, словно стыдясь мыслей, которые бродили в его голове. В этот миг он напомнил мне провинившегося ребенка – из тех, что знают: под елкой их ждет только уголь, и даже не пытаются надеяться на чудо.

Затем к нему подошла Эдит и уселась рядом, прижимая к груди небольшой сверток в пергаментной бумаге, перевязанный бечевкой. Люка озадаченно взглянул на нее, и она заговорила. Я не слышала ее речей, но видела, как быстро шевелились ее губы. Потом она замолчала и прикусила губу.

Эдит протянула Люке сверток, и он замер, не зная, что делать. В полном шоке от того, что ему вообще что-то подарили. Когда Люка дернул за бечевку и развернул коробку, он осторожно приподнял крышку. По его лицу словно прокатились все семь стадий горя. Он снова взглянул на девушку, потом опустил глаза. Из коробки он поднял настоящее перо для рисования тушью.

Я не думала, что такое возможно, но, клянусь, я увидела слезы в глазах этого мужчины. Он крепко обнял Эдит, и она ответила тем же.

Едва Люка поднял руки – мое сердце подпрыгнуло, но тут же успокоилось, когда я поняла, что он просто медленно обнимает девушку. Хотя в этом объятии, – он уткнулся подбородком в ее плечо и крепко зажмурился, – Люка словно пытался сдержать в себе все человеческое.

Этот жест заставил меня вздрогнуть – я совсем не ожидала такого от подобного ему.

После обмена подарками все разбились на группки, скучковались, чтобы рассмотреть и показать друг другу полученные дары.

Мэри смастерила одной из девушек юбку с вышитыми цветами по подолу. Ребекка купила Мэри несколько фарфоровых наперстков с росписью в виде мелких голубых узоров. Другие обменивались лентами, шляпками, туфельками, сладостями и всем, что успели собрать или смастерить друг для друга. Вся эта картина согревала душу.

Самое печальное во всем этом веселье