Неверные. Долгий путь к любви - Татьяна Никольская

Я достаю телефон, не сводя с него взгляда. Набираю Игоря. Он берет трубку сразу.

— Иди сюда. Всё.

Николай замирает, лицо искажается. «Наша с Игорем дочь». Проглотил, поперхнулся, но возразить не успел. Он видит, как от киоска через дорогу отделяются две фигуры. Высокий, широкоплечий Игорь в своей неизменной кожанке. И рядом с ним — девочка-подросток в яркой куртке, шагающая уверенно, почти в ногу.

Они подходят. Игорь становится чуть позади и слева от меня, занимая позицию. Яна — чуть впереди, но так, чтобы быть между нами обоими. Она смотрит на Николая не как ребенок на незнакомца, а как ученый на неинтересный экспонат.

Николай смотрит на нее. Его взгляд липнет к ее лицу, к зеленым глазам — моим глазам, к овалу, к рыжим волосам. Он молчит. Не знает, что сказать. «Привет» не вяжется с шантажом. Угрозы — при ребенке как-то нелепы.

И тогда он поворачивается к Игорю. Злоба, ищущая выход, находит привычную мишень.

— Ты, — сипит он. — Ты у меня всё украл! И жену, и дочь украл, подлец!

Игорь весь напрягается, как струна. Я вижу, как сжимаются его кулаки по швам, как прыгает скула. Я кладу ему руку на предплечье, чуть выше локтя. Не сдерживаю, а напоминаю: «Я здесь. Она здесь. Не его уровень».

Игорь делает глубокий вдох, выдох. Глаза, полые от гнева, снова становятся ясными.

— Если хочешь обсудить это, мы можем поговорить наедине, — говорит он глухо, но четко. — Без ребенка.

Это звучит как благородство, но на самом деле — смертельный укол. «Ты — тот, с кем надо говорить «без детей». Ты — угроза, от которой детей охраняют».

Яна делает шаг вперед. Она встает прямо перед Николаем, заслоняя Игоря собой.

— Может, вы сначала со мной познакомитесь? — говорит она не по годам серьезным, холодным тоном. — Или желание уже пропало?

Николай теряется окончательно. Его сценарий рассыпается в прах. Он суетится, пытается натянуть на лицо что-то вроде умильной улыбки.

— Яночка… доченька… — он протягивает к ней руки, пальцы сжимаются в каком-то жадном жесте.

Яна не морщится, не отпрыгивает. Она просто отступает на полшага назад, берет руку Игоря и окидывает Николая с ног до головы долгим, изучающим взглядом. Взглядом, от которого мне, взрослой, становится не по себе. В ее лице сначала было любопытство. Потом, когда он заговорил с Игорем, появилась брезгливость. Сейчас — только спокойная уверенность.

— Послушайте, дядя… Коля, кажется? — начинает она, и в ее голосе звучит моя собственная, отточенная до бритвенной остроты, интонация. — Вы вообще кем себя считаете? Моим отцом? То есть, поделившись двенадцать лет назад с мамой одной своей клеточкой, благодаря которой я появилась на свет, вы решили, что имеете право так себя называть?

Он открывает рот, но она не дает ему вставить слово.

— А что у нас общего? Я — Нечаева Яна Игоревна. — Она выговаривает свое отчество с особой весомостью. — Ей и останусь. У меня ПРЕКРАСНЫЙ отец! А вы… — она делает микропаузу, и в этой паузе — приговор. — Вы — просто мамина старая ошибка. Правда, мама?

Она поворачивается ко мне и тоже берет меня за руку. Ее ладонь теплая и сухая. Она смотрит на нас с Игорем, и в ее глазах нет ни капли сомнения. Только усталость от всей этой ненужной, надуманной драмы.

— Пойдёмте уже домой, — говорит она тихо, но так, чтобы слышал Николай. — Мне скучно.

Мы разворачиваемся. Все трое. Связанные невидимой, но прочнее стали нитью.

— Людмила! Игорь! Вы пожалеете! — его хриплый крик бьет нам в спину. — Я не отстану! Я её законный отец!

Мы не оборачиваемся. Абсолютно. Я иду ровно, глядя перед собой. Игорь держит спину прямо. Но я вижу боковым зрением, как Яна, не меняя выражения лица, незаметно сжимает его руку чуть сильнее. Маленький, скрытый жест. «Я здесь. Ты — мой папа. Этот крик — просто шум».

Мы выходим из сквера, и внезапные редкие снежинки бодрят лицо. Я отпускаю руку Яны, чтобы набрать Валере: «Всё. Едем домой». Слышу в трубке его облегченный выдох: «Я видел. Вы — великолепны. Все трое».

Садимся в мою машину. Молчим первые пять минут. Потом Яна, глядя в окно, говорит:

— Он… жалкий.

Не злой, не страшный. Жалкий. И в этом одном слове — полное уничтожение всей его власти, всех его угроз.

Игорь смотрит на нее, потом на меня. В его глазах стоят слезы, которые он не выпускает. Слезы не от боли, а от невероятной, оглушительной гордости.

— Спасибо, — хрипит он, обращаясь больше к ней, чем ко мне. — За то, что… за всё.

— Не за что, пап, — отзывается она, все так же глядя в окно. Но уголок ее рта дрогнул в легкой, почти невидимой улыбке.

Я завожу мотор и выезжаю на магистраль, ведущую домой. К новой жизни, фундамент которой мы только что, все вместе, залили бетоном такой прочности, что никакому прошлому его уже не расколоть.

Глава 59. Фундамент

Горский

После звонка Николая прошло три дня. Три дня, которые Люся провела в состоянии собранной, почти хирургической готовности. Я наблюдал за ней на работе и видел, как она делает то, что всегда умела лучше всего: превращает хаос в структуру.

Сегодня выходной, и я у них в гостях.

Люся открывает дверь. Под глазами тени, но взгляд ясный и спокойный.

— Проходи, — говорит она. — Яна в своей комнате, выходит из перегрузки.

— Пусть выходит. Я с пиццей.

На кухне я раскладываю коробки, Люся достаёт тарелки. Через десять минут на пороге появляется Яна.

Она выглядит… обычно. Джинсы, растянутая футболка, растрепанный хвост. Но в ее взгляде — новое, взрослое измерение. Она смотрит на меня не как на «маминого друга», а как на человека, который тоже часть этого нового, сложного мира.

— Привет, — говорю я. — Пицца «Четыре сыра». Твоя любимая.

— Ага, спасибо, — она садится за стол, берет кусок, начинает есть с аппетитом.

На лице ни тени того конца света, который мы все ожидали увидеть после всего, что обрушилось на этого ребенка.

«Маленький боец. Как её мать», — думаю я с восхищением и теплотой.

Вечером мы сидим в гостиной. Яна в своей комнате, дверь прикрыта, оттуда доносится негромкая музыка. Люся разливает чай, и в этом домашнем, почти ритуальном действии есть что-то успокаивающее.

Я отставляю чашку.

— Люсь, я хочу предложить тебе кое-что.

Она поднимает глаза. В них — мгновенная настороженность, но не страх. Привычка быть готовой к удару.

— Если это еще одна поездка в горы,