Спасая Грейс - Александра Бэнкс

Через полчаса мы подъезжаем к кабинету врача — опаздываем на три минуты. Колокольчик звенит, когда я захожу, делая слабую попытку придержать дверь для брата. Тот расплывается в улыбке, и ресепшионистка аж расцветает, как сурикат. Господи, да он никогда не остепенится?

— Роулинс. На десять утра, — бурчу я.

— Доктор скоро вас примет. Присаживайтесь. — Она кивает на синие пластиковые стулья вдоль стены. Только двое пациентов, уткнулись в телефоны.

Я сажусь в ближайший, Рид плюхается рядом, вытягивая ноги. Натягивает кепку на глаза, сцепляет пальцы за головой.

— Устал, ганс? — кидаю я.

Улыбка до ушей всё говорит за него. Только представить, какие у него и Руби выходки. Руби стала его спасением. Семьёй. Любовью, которой у неё никогда не было. Раньше это вызывало во мне ревность — и к ней, и к нему.

Мои мысли уходят к Грейс. Я должен вернуться в прежнюю форму. Я отказываюсь быть кем-то, кроме себя. Она заслуживает полноценной жизни, настоящей семьи. А значит, пора собраться и пройти восстановление до конца.

— Макинли? — доктор в белом халате появляется в конце коридора с картой в руках.

Рид стонет и поднимается.

— Останься. Я справлюсь. Тебе бы не помешал сон.

— Вот уж точно, — ухмыляется он.

Я качаю головой и встаю. Коридор короткий. Захожу в первый кабинет слева, опускаюсь в кожаное кресло напротив стола. Уже бывал здесь. Знаю, что к чему. Но в этот раз у меня есть цель. Ясная, как день.

— Как боль? — спрашивает врач.

— Терпимая. Справляюсь. Когда можно начинать физиотерапию?

— Сейчас посмотрим последние рентгеновские снимки и оценим подвижность. — Он тут же вскакивает, направляется к подсвечиваемому экрану на стене. Всё по старинке — будто Льюистаун остался в прошлом. Достаёт ручку из кармана, постукивает ею по плёнке.

Ну давай…

— Переломы срастаются хорошо. Это радует.

— Значит, могу снимать корсет?

— Можно, если не будешь перенапрягаться. Поднимайся на кушетку, проверю амплитуду движений.

Я намеренно не пользуюсь тростью, взбираюсь на кушетку. Острая боль пронзает бедро и ногу. Ложусь на спину. Доктор берёт мою голень, сгибает ногу, отводит в сторону, вращает в тазобедренном суставе. Я задерживаю дыхание.

Повторяет то же с другой стороны.

— Хм… Перевернись на бок, лицом к стене.

Я переворачиваюсь на бок и утыкаюсь взглядом в стену. Его холодные пальцы ощупывают поясницу, надавливая и проверяя реакцию. Он ничего не говорит. Через мгновение убирает руки, и я перекатываюсь обратно, сажусь.

— Ну? Когда я смогу вернуться в седло?

Его глаза распахиваются, но тут же сужаются от тревоги.

— Макинлей, травмы, возможно, и заживают, но я вынужден сказать — верховая езда больше не рекомендована. Никогда.

— Это не обсуждается. Это часть моей жизни, часть работы, — огрызаюсь я.

Да чтоб я стоял в стороне, пока моя семья надрывается за меня? Чёрта с два.

— Если ты снова упадёшь с лошади, риск необратимых последствий будет крайне высок.

— Значит, не упаду. Я не стану обузой. Ни для кого.

Он качает головой и оседает обратно в кресло, как будто сдался. Складывает руки, пальцы сцеплены, диагонально перекатывает мою карту на стол.

— Ты не думал о другой работе?

— А ты? — рявкаю.

Его губы сжимаются в тонкую линию.

— Всё, что я могу — это сообщить тебе факты и риски. А что ты с этим сделаешь — уже твоё дело.

— Мы закончили? — Я хватаю трость.

Он молча кивает, и я выхожу, будто в комнате вспыхнул пожар. Рид поднимается, увидев меня. Я пролетаю мимо стойки.

— Мистер Роулинс? — окликает меня администратор. — Эм, счёт?

— Пришлите почтой! — я шлёпаю ладонью по двери и вылетаю на улицу. Холодный воздух врывается в лёгкие, и я изо всех сил стараюсь не разорваться.

Чёрт. ЧЁРТ.

Стиснув челюсти, я направляюсь к пикапу Рида.

Он подбегает и открывает мне дверь.

Да пошла ты, жизнь.

Я забираюсь в кабину, а Рид обходит нос машины и садится за руль.

— Домой. Немедленно, — выдыхаю я.

Он запускает двигатель и отъезжает от обочины. Мы уже выезжаем за город, когда он, наконец, говорит:

— Судя по всему, новости не из лучших?

— Ага.

— Что сказал врач? — Он косится на меня, затем на дорогу, и так по кругу — будто вор, ждущий, когда сигнализация сработает.

Господи.

— Возвращение в седло не рекомендуется. Перегрузки — тоже. Ещё раз попробуй и… БЛЯДЬ! — Я с размаху бью кулаком по торпеде.

— Ты справишься. Ты и в прошлый раз смог. Если кто и…

— А если не смогу? Не вернусь? Тогда что?! — я кричу. Не на него. Но это уже последняя капля.

— Тогда разберёмся. — Его лицо хмурится. Никакого прежнего весельчака, который ехал со мной час назад. — Грейс найдёт решение.

Злость отступает, сменяется той самой тревогой, которая ещё в приёмной комом сидела в животе. Голова кружится. Виски гудят.

— Быстрее, ганни, — прохрипел я.

F250 рычит и рвётся вперёд. Мы летим по шоссе, потом сворачиваем на гравийную дорогу. С каждой минутой тело сжимается всё сильнее. Мышцы, зубы — всё напряжено. Я вцепляюсь в ручку двери, мысленно приказывая дому появиться. Рид вбивает машину в поворот и влетает во двор. Я выдыхаю с облегчением. Белого Вольво нет.

Он тормозит, я выпрыгиваю ещё до того, как двигатель глохнет. Рид следом.

И тут я это вижу.

Следы шин.

Не машины Рида.

И не от Блю.

Блядь.

Я молюсь, чтобы это была Руби или Адди, заехавшие к Грейс. Но в животе всё сжимается — ощущение тяжести превращается в клубок, растущий с каждым шагом. Я со злостью швыряю трость на землю. Рид обгоняет меня, врывается в дом.

— Грейси? Ты тут?! — кричит он.

Я поднимаюсь на крыльцо, проклиная своё бесполезное тело, пока гнев бушует внутри, словно летний пожар, гонимый ветром.

— Проверь её мастерскую! Я в спальню! — кричу я.

Шаги ускоряются, несмотря на вспышки боли, разлетающиеся по пояснице. Я влетаю в её комнату. Пусто. Ни Грейс, ни следов её присутствия.

Из коридора доносится сдавленное проклятие, а затем:

— Мак!

Я бросаюсь на голос. Рид выходит из мастерской. Лицо в ужасе, плечи тяжело поднимаются и опускаются.

Господи, нет!

Его взгляд падает вниз. Я замираю перед дверным проёмом.

На косяке — размазанная полоса синей краски, будто кто-то хватался за него изо всех сил. След ладони — неясный, смазанный, но узнаваемый. Её любимый цвет.

Каждый вдох будто царапает лёгкие, пока я вхожу в комнату, которую Грейс любила больше всего на свете. И которая теперь превращена в руины. Банки с краской опрокинуты. Мебель смещена. Табуретка опрокинута. Единственное, что уцелело — мольберт, сделанный