Обскур - Ирена Мадир

адреналин по венам, но морозный страх испаряется, уступая место тревожному пониманию. Монстр догнал, поймал добычу, но не знает, что с ней делать, потому что его инстинкты спутаны. Но я ведь уже выяснила простую истину…

Ворон не хочет убивать Куколку.

Эта мысль кажется такой же безумной, как и всё происходящее, но она застревает в голове. Ворон не причинит мне вреда. И он не просто чудище, он Хоук. Его разум всё ещё где-то внутри. Во мне нарастает решимость. Пора прекратить быть только добычей.

Пальцы находят края маски и тянут её вверх. Под ней слышится хлюпанье и хруст, похожий на тот, что возникает, когда ломаешь куриное крыло, чтобы добраться до мяса… Нижняя часть клюва отваливается и глухо бьётся о землю рядом, медленно растворяясь тёмным туманом. Я сглатываю, замечая, кровавое месиво, которое постепенно тает, показывая лицо Хоука. Его веки закрыты, зато в глазницах вороньего черепа до сих пор горят рдяные огоньки, которые опускаются, будто всё ещё наблюдают за мной.

– Хоук? – Сколько раз за эту ночь я сказала его имя? Понятия не имею, но не могу отрицать, что даже в этой ситуации замечаю то, как приятно его произносить… Видимо, моё сумасшествие прогрессирует…

Костяная маска не стягивается, часть плоти всё ещё впивается в кожу Ворона, уходя под неё, а он продолжает оставаться в странном коматозе. И что делать? Как назло, голова занята лишь глупостями, не отгоняемыми даже ледяными ветрами Леса и опасностями чащи. Вспоминается сон и фраза о поцелуе…

– Ты дура, Мия, ты такая дура, – бормочу я, но тянусь к Хоуку.

Это безнадёжная попытка и вера в чудо, но большего в моём арсенале сейчас нет. Его губы под моими неподвижны, как мрамор. Отчаяние сдавливает горло едким комом. Ничего не выходит.

Я отрываюсь, чтобы перевести дух, и в этот момент чувствую, как под моими ладонями на его груди что-то меняется. Перья шелестят и осыпаются, как сухие листья в осеннюю пору. Каждое из них превращается в чёрный туман, едва касается земли. Раздаётся тихий влажный хруст, и из-за толщи обскура проступает тёмная одежда Ворона.

Несмотря ни на что, глаза Хоука остаются закрыты, он продолжает смотреть огоньками в глазницах маски. Крылья за спиной до сих пор остаются, часть мелких перьев усыпают его шею и руки, а пальцы венчают длинные изогнутые когти. Он застыл где-то между своей чудовищной формой и человеческой.

Я сглатываю и снова тянусь к нему, нежно целуя сначала один уголок рта, затем другой, пока наконец не вжимаюсь своими губами в его и снова медленно отстраняюсь. Веки Ворона шевелятся, огни в глазницах меркнут. Они тухнут окончательно, когда Хоук распахивает маренового цвета глаза. Но в них всё ещё нет осознанности, которую ждут от людей, во взгляде застывает что-то древнее, одновременно мудрое и дикое.

Руки Ворона упираются по обе стороны от моей головы, он всё ещё нависает надо мной. Я медленно стягиваю маску, в надежде, что это поможет, но ничего не меняется, даже когда большой вороний череп падает рядом, открывая лицо Хоука.

Он вдруг наклоняется ниже, втягивая воздух, ноздри его хищно раздуваются. Я закусываю губу, чтобы не дёргаться лишний раз, кто знает, как поведёт себя Ворон в таком состоянии. Возможно, следует снова попытаться достучаться до него, позвать по имени, но прежде чем рот успевает распахнуться, когтистая рука сжимает волосы на макушке, вынуждая охнуть и немного откинуть голову назад, подставляя шею. Он не причиняет боли, но в его хватке абсолютный контроль.

Кажется, я знаю, что привлекло его… Зрачки в алых глазах пульсируют в такт моему сердцебиению, Ворон смотрит на вену, бьющуюся на шее его Куколки. Чудовище хочет крови.

– Ладно, давай уже, – бормочу я.

Хоук поднимает взгляд, ослабляя хватку на волосах. Однако я не меняю положения. Ворон не собирается меня убивать, а кровь мою он уже пил. Кто знает, может, она необходима ему для восстановления, а из Леса нас сможет вытащить только он, так что…

Какое-то время Ворон просто пялится на меня. Его горячее дыхание обжигает кожу, и я почти забываю о том, что вокруг холодно. А затем Хоук целует меня. Это похоже на нападение, его губы грубы и требовательны. Язык с металлическими шариками пирсинга вторгается в мой рот. Ворон не просит доступа, он его берёт. И в его стремительных жадных движениях есть что-то знакомое.

Это неправильно. Пару минут назад он был монстром, мы в смертельной опасности и… Я правда стараюсь не терять голову, хотя бы потому что сейчас явно не время для чего-то другого, но тем не менее… Морок! Трудно отрицать, что я зависима от Ворона, что жажду его властности и контроля, когда он берёт меня. Это глупо, всё ещё глупо, но я отвечаю на поцелуй, проходясь руками по его мощным плечам и проводя по шее. Отстранённо я замечаю, что она уже без перьев, вполне обычная…

Хоук впивается в губу, раздирая едва зажившую кожицу. Мой вскрик тонет внутри его рта, на наших языках оседает медный привкус крови. Ворон спускается поцелуями ниже, царапая и слизывая выступающие капли, он постанывает от удовольствия, а его руки скользят вдоль моих боков. Горячая боль вспыхивает на бёдрах, там, где когти оставляют красные росчерки, из которых стекает кровь…

Я шиплю, но не пытаюсь это прекратить, с ужасом понимая, что сильнее возбуждаюсь… Я сошла с ума. Абсолютно точно, но думать об этом сейчас не собираюсь.

Хоук спускается поцелуями по моему телу, он стягивает ночнушку вниз, открывая грудь и прикусывая её. Я выгибаюсь навстречу, путаясь пальцами в его волосах. Пирсинг на его языке дразнит сосок. Можно было бы легко оттолкнуть его, но я наслаждаюсь жестокой лаской.

Ворон движется всё ниже, к меткам, что оставили его когти. Он прижимается ртом к царапине и пьёт кровь с низким довольным ворчанием, напоминающим рык. Хоук проводит языком по ранам, а затем одним резким движением раздвигает мне ноги, его когтистые пальцы впиваются в мои бёдра, когда он зарывается лицом между них.

Я снова вскрикиваю, на сей раз от ощущения пирсинга там. Ворон сдвигает бельё в сторону и втягивает клитор, посасывая его и упиваясь моей реакцией. Из его груди вырывается низкий одобрительный гул. Этот звук одновременно пугает и заставляет что-то в глубине живота сжаться от сладкого спазма.

Остатки благоразумности требуют