Любовь(ница) - Ария Тес

Кирилл пришел на похороны не один. Там я наконец-то познакомилась с его Екатериной. Они не были вместе, но она была с ним рядом. Я тогда улыбнулась горько и подумала, что Алеша с небес смотрит на них сейчас и радуется: невооруженным взглядом стало понять — я была права. Кирилл наконец-то обрел то, что так хотел обрести. Пока нет, но это вопрос времени. Без вариантов. И кстати, Алеша снова угадал. Катя оказалась очень доброй девушкой.

А потом случилось что-то...чудесное, я по-иному сказать не могу.

В конце октября, когда в Питере должны лить дожди, светило солнце. И рождался один маленький мальчик. Три килограмма восемьсот грамм — настоящий богатырь! Он дался мне очень просто. Он как будто спешил родиться, чтобы заполнить жутчайшую пустоту.

Когда я взяла его на руки и заглянула в глаза, мне показалось, что я увидела в них отражение своего друга. Своего лучшего друга, с которым никто никогда не смог бы сравниться. Алеша был великолепным человеком. Он был добрым и светлым, и ему удалось остаться таким всю его жизнь. Может быть, мне этого сильно хотелось? Но я видела в своем сыне тот же взгляд, который видела в своем лучшем друге. Частичка света, доброты и безграничного сердца, смелости, отваги — таким он был, и я надеюсь, что таким будет мой сын.

Он возьмет от нас всех самое лучшее. И он станет лучше нас всех.

Мой маленький Алеша. Мы назвали его в честь потрясающего человека, и это предложил Анвар. Ваня был ему безумно благодарен. После смерти Алеши он стал частым гостем в нашем доме. Вар как будто чувствовал, что так надо, и просил его объяснить что-то в работе. Завлекал. Думаю, Ваня это понимал, но ему было настолько сложно, что сил на сопротивление не осталось.

Каждому человеку нужна поддержка. Алеша бы не хотел, чтобы его брат оставался один, и я не хотела, чтобы Ваня переживал горе в одиночестве.

А потом он стал крестным отцом нашего сына. Это тоже, кстати, предложил Анвар. После нашего переезда в Питер, мы обрели не только семью, о которой оба мечтали, но и новых друзей. Таких, которые остаются с тобой на всю жизнь. Я знаю, что они на всю жизнь. Горе так сильно нас сплотило, что мы теперь...все семья.

По итогу. Мы все...семья.

И кстати...мои родители снова называют Анвара сыном.

Вот так...

Бонус

Москва

Стены темной допросной комнаты давили. Здесь всегда пахло одинаково: ничем и отчаянием. Одинокая лампа всегда освещала одно — его собственные руки.

Он никогда не смотрел в лица тех, кто вел с ним переговоры. Зачем? Запоминать своих палачей не было никакого резона. Информация — все, что у него оставалось. Единственный щит. Единственная защита.

Но сегодня кое-что изменилось.

Сегодня здесь пахло… да по-прежнему отчаянием, которое тонуло в сладкой ванили. Он по-прежнему видел освещенные запястья с глубокими шрамами от наручников.

Но еще он видел ее лицо.

Смотреть в него было больно. Еще больнее понимать — ты никогда его больше не коснешься.

Диляра сидела напротив. Ее имя означает «возлюбленная», и она всегда такой была. Только взгляд ее потух, и как бы он ни отнекивался… Тимур знал, что в этом была только его вина. Слова сына так глубоко засели? Да нет. Анвар просто вскрыл нарывы, которые он отчаянно старался не замечать…

Кривая ухмылка разрезает потрескавшиеся губы.

— Это новый вид пытки? — хрипло спрашивает он, — Или глюки? Тебя здесь нет?

Диляра опускает глаза. Он знает все эти движения наизусть, как знает, что дальше она уберет волосы за ухо, а потом сложит руки на коленях и вцепится намертво в свое обручальное кольцо. Он никогда не знал, почему она так делала, но ему хотелось думать, что подсознательно, несмотря ни на что, Диляра все еще видела в нем свою опору.

— Нет, я здесь, Тимур. Я пришла.

— Сама?

— Сама.

— И как же тебя сюда пустили, Диля?

Она хмурится, но потом резко поднимает глаза. Злится. Эти всполохи он никогда не забудет, даже если ему суждено забыть все остальное.

— А ты не понимаешь?!

Он понимал, что и в этом тоже есть часть его вины, просто не знал, чем именно ее приперли к стенке.

— Они сказали, что ты молчишь.

— И они считают, что если я увижу тебя, то сразу все им выложу? Правильно понимаю?

Диляра резко подается вперед и рычит.

— Не смей вести себя так, Тимур! Только не сейчас!

Он упрямо поджимает губы. Диляра дрожит. Ее глаза от страха просто трескают…

— Что случилось? — срывается с губ.

Твою мать.

Он жмурится. Ругает себя. Знает, что нельзя показывать эмоции этим людям. У него действительно ничего не осталось, кроме информации. Какого черта! Это возможности!

Но как удержаться? Ее имя означает «возлюбленная», и, несмотря ни на что… Диляра всегда была и будет его возлюбленной. На его сердце ее имя. Только ее…

— Они сказали, что если ты не дашь им то, что они хотят, — ее голос ломается. Диляра берет короткую паузу на вздох, сильнее стискивает кольцо в тонких пальцах, а потом договаривает, будто отыскав на то силы, — Они знают, кого посадить в соседнюю камеру. Тимур! Они говорили про Анвара!

Тимур моментально напрягается. Он не станет врать, что какая-то его части пышет праведным гневом до сих пор! А какая-то, возможно, хочет такого возмездия. Только… эти две части меркнут по отношению к другой. Обстоятельства бывают разными. Поступки тоже. Но кое-что всегда останется единым: Анвар его любимый сын. Своего сына Тимур может гасить только самолично. Но никогда не позволит делать это кому-то другому. Особенно тем, кто сто процентов стоит по ту сторону черного экрана и наблюдает за каждым его движением.

Так, надо держать себя в руках.

Мантра, ставшая вечной татуировкой на обратной стороне черепа. Тимур повторяет ее так часто, что тоже не сможет забыть никогда. Даже если забудет все остальное.

Он отклоняется на спинку кресла и жмет плечами.

— Хуйня. Анвар ничего не знает. Бессмысленная трата времени.

— Но он… он был рядом с тобой… Тимур, я тебя умоляю, — голос Диляры снова рвется.

С глаз падают слезы.

Она на мгновение жмурится, потом выдыхает и кивает.

— Я тебя умоляю. Что угодно проси, я все сделаю, но… пожалуйста. Защити нашего ребенка. Ты же… ты не мог так глубоко во всем этом потонуть. Я знаю, что ты его любишь…

Тимур