В тени эмира. Шрамы на песке 2 - Ирэн Блаватская

Осталось сделать последний шаг… самый трудный, самый болезненный… но на него уже почти не осталось сил…

Неделю назад стало известно, что в порт прибывает французское пассажирское судно «Сэнт Амели». В Джидду съехалось много европейцев и американцев, желающих покинуть регион, потому сразу началась продажа билетов, очень быстро всё было раскуплено. Впервые за долгое время Эми легко вздохнула, рассматривая свой долгожданный билет, где черным по белому было указано: Эмилия Адамсон. А днями позже и сам корабль пришвартовался в порту.

И этот день настал… Сегодня «Сэнт Амели» покидает порт Джидды и держит курс во Францию, в порт Кале. Было решено, что из порта Кале Эми сможет на пароме добраться до Англии.

Вот и всё… Теперь никто и ничто не держит ее здесь… Тяжело вздохнув и наконец собравшись с мыслями, Эми шагнула за порог. В обычной мужской одежде, в бедуинском плаще, наброшенном на плечи, замотанная в куфию, совершенно неприметная, как и тысячи других мужчин на пыльных улочках Джидды, она мгновенно слилась с толпой. Странно… в небе было пасмурно и мрачно… непривычно для этих мест, где солнце светит круглый год… Как будто и погода грустила вместе с ней…

Вот и всё… еще совсем немного, и всё, чем жила последние три года, всё лучшее, что могло быть в ее жизни, и не очень, уже навсегда останется в прошлом. Всё, чем дышала, всё, без чего, казалось, не проживет и дня, всё то, что и было реальной жизнью, просто навсегда уйдет в небытие, и останутся только неуловимые воспоминания, которые спустя совсем немного времени будут казаться просто сном… легким красивым сном, не имеющим ничего общего с реальностью.

Да, выжила… да, смогла… да, преодолела все круги ада. Хамид был прав, сказав однажды, что Всевышний насылает на человека ровно столько испытаний, сколько он в состоянии выдержать, и она выдержала, выжила, но радости от победы — никакой, слишком высока оказалась цена за свободу. Но теперь осталось совсем немного, совсем чуть-чуть, всего лишь несколько часов, и она навсегда покинет этот край.

Тоска сжимала горло плотным кольцом, не отпускала, наоборот, усилилась многократно, и с каждым новым шагом только сильнее сжималось и больнее давило в груди. Несмотря ни на что, на всё хорошее и плохое, случившееся с ней в этом краю, она искренне полюбила эту землю. Аравия не стала ей мачехой, наоборот, раскрыла перед ней свои объятия, приняла как родную и щедро одарила ее всем тем, чем владела сама.

Небо постепенно затягивало тучами, в воздухе запахло дождем, внезапно подул легкий ветер и стал разгонять духоту, разбавляя ее свежей прохладой… Но Эми ничего не замечала вокруг. Память снова возвращала ее назад… в тот ужасный, злополучный день… Снова события того дня проносились перед глазами и болью отдавались в груди. Как в бессилии смотрела в угасающее лицо Хамида, как его ослабевшие губы шептали: «Он любит тебя, он придет за тобой», и как потом стояла над его бездыханным телом и в отчаянии кричала уже охрипшим, надорванным голосом: «Нет, Хамид… не любит… а может, и не любил никогда… Я больше никому не верю… не могу больше… не хочу… с меня достаточно этой лжи… не придет… никогда не придет… не для того он так цинично избавился от меня и с легкостью забыл. Но я не сломаюсь… Я сильная… Я выживу… Я выберусь отсюда, и никто меня не остановит».

А в ответ — лишь его застывший взгляд, как немой укор, в последний раз обращенный в небо, и зловещая вселенская тишина вокруг.

Засыпав уже остывшее тело песком, усталая и опустошенная девушка, с трудом волоча непослушные ноги, добрела до коня. Достав из дорожной сумки Хамида чистую одежду, бережно уложенную им на случай необходимости, Эми снова разрыдалась, уткнувшись в нее лицом: у него уже никогда не будет этого случая…

Избавившись от своих лохмотьев, ужаснулась, осмотрев себя. Синяки уже заметно проявлялись, местами потемнели и смотрелись зловеще. Только сейчас вдруг вспомнила о событиях прошедшей ночи и почувствовала адскую боль во всем теле, которое казалось одной сплошной раной. Но стиснула зубы, чтобы притупить неотступную боль, и запретила себе думать об этом. Быстро оделась, подпоясав спадающие штаны лоскутком ткани, и, оторвав изрядный кусок от подола плаща Хамида, нещадно болтавшегося по полу, Эми замоталась в него.

Закрыв глаза, она отчетливо ощутила, как душу охватывает чувство защищенности, и сразу как будто стало тепло и спокойно. Даже после смерти он делился с ней своим теплом и пытался защитить от внешнего мира… Пусть это была мнимая защита… пусть всего на мгновения, пусть самую малость, но она была… именно сейчас, когда Эми, оставшись совершенно одной, больше всего нуждалась в этом.

В сумке также было немного хлеба, сушеного мяса и сыра, а в бурдюке — вода. Это не могло не радовать, но еще не известно, сколько дней придется провести в пути. Солнце всё выше поднималось над горизонтом, занимался жаркий день, надо было спешить.

Эми в последний раз обернулась, и сердце болезненно сжалось. У самого подножия бархана, среди бескрайнего безмолвия пустыни, одиноко возвышался свежий песчаный холм — последнее пристанище Хамида… достойного сына пустыни, сильного, гордого мужчины, чье большое сердце остановилось ради нее. Ветер уже начал осторожно стирать следы ночной трагедии, медленно осыпая песком могилу, словно сама пустыня принимала его в свои вечные объятия. Казалось, она скорбела вместе с ней — притихшая, неподвижная, оглушительно молчаливая.

Слезы снова обожгли глаза. Эми до боли впилась пальцами в поводья, пытаясь удержать рвущийся наружу крик. Ей чудилось, что вместе с Хамидом там, под этим холмом, осталась часть ее души… часть тепла, защиты, той незримой силы, что всё это время не давала ей сломаться среди жестокой действительности.

— Прощай… — едва слышно сорвалось с ее дрожащих губ.

А потом, не позволяя себе оглянуться снова, она вскочила в седло и резко пришпорила коня. Пустыня молча поглотила ее силуэт, а за спиной, под холодным утренним небом, навсегда остался тот, кто любил ее до последнего вздоха.

Она уже немного ориентировалась по звездам. В памяти всё еще жили уроки старого Мустафы — неторопливые, терпеливые объяснения под тихий треск костра в Маруре. Что-то успела перенять у Салеха, что-то — у Фалаха. Мужчины, сами того не зная, оставили в ней гораздо больше,