В тени эмира. Шрамы на песке 2 - Ирэн Блаватская

Но с каждым днем надежда умирала. Медленно. Мучительно.

Спустя неделю поисков он наконец осознал страшную правду — Аюни не просто пропала. Она ушла от него. Ушла сама. Беременная… с его ребенком под сердцем… ушла с разбитой душой, окончательно отчаявшись достучаться до него, убедить в своей верности, вымолить хоть каплю тепла, хоть один взгляд без холода и подозрений. Ушла, чувствуя себя ненужной… чужой… одинокой рядом с мужчиной, которого любила больше собственной жизни.

И от этого осознания внутри всё разрывалось.

Мысли об Эми не отпускали его ни на мгновение, сводили с ума, не давая ни спать, ни дышать спокойно. Он слишком хорошо знал пустыню, чтобы понимать — одна женщина там долго не выживет. Она почти не умела ориентироваться среди песков, не знала опасных мест, не чувствовала дыхания надвигающейся бури. У нее не было ни запасов воды, ни еды, ни защиты. В любой момент она могла потеряться среди бескрайних барханов, умереть от жажды под палящим солнцем, попасть в руки разбойников, работорговцев или озверевших кочевников, для которых одинокая женщина — лишь добыча… игрушка… товар.

От этих мыслей кровь стыла в жилах.

До чего же сильно она должна была ненавидеть его… до какой степени он довел ее своим недоверием, своей жестокостью, своим холодом, если, несмотря на смертельный страх и все опасности пустыни, она предпочла бежать в неизвестность, лишь бы больше не оставаться рядом с ним.

Фалах медленно прикрыл глаза, чувствуя, как грудь сдавливает тупая, невыносимая боль.

— Аюни… девочка моя… где ты?.. — хрипло сорвалось с его губ, и в этом тихом голосе было столько тоски, отчаяния и запоздалой любви, что, казалось, даже сама пустыня замерла, слушая его боль.

Он знал — во всем случившемся виноват только он. Никто другой. Ни враги, ни интриганы, ни завистники. Только он один. Недоглядел. Не почувствовал. Где-то просчитался. Должен был предвидеть всё… обязан был защитить ее от этого мира, от людской подлости, от собственных вспышек ревности и слепой, разрушительной гордыни.

Бедная девочка… Несчастная жертва его любви, которая вместо защиты стала для нее клеткой. Жертва его подозрений, его холодности, его упрямства… Теперь она скитается неизвестно где, совершенно одна, носит под сердцем его ребенка, а он даже не знает, жива ли она… не знает, плачет ли сейчас где-нибудь среди песков, засыпая в холоде и страхе, не знает, есть ли у нее вода, укрытие, хоть кто-нибудь рядом…

И самое страшное — ничем не может помочь.

От этого бессилия хотелось выть.

Он медленно прикрыл глаза, и память снова, как раскаленный нож, полоснула по сердцу воспоминанием о той ночи… их последней ночи вместе. До самого рассвета он держал ее в своих объятиях, словно предчувствовал, что теряет. Не мог разомкнуть рук, не мог отпустить, не мог надышаться ею.

Она уснула у него на груди — усталая, тихая, удивительно спокойная… такая хрупкая в его руках. А он смотрел на нее всю ночь. Смотрел жадно, мучительно, словно пытался навсегда запомнить каждую черточку ее лица, каждый вздох, каждое движение ресниц. И так и не сомкнул глаз до самого утра.

Он сходил с ума. От любви. От ревности. От страха потерять ее. И именно тогда, в эти бесконечные часы рядом с ней, он окончательно понял — не сможет больше жить без нее. Не сможет дышать, просыпаться, существовать в мире, где ее нет.

Но и рядом с ней жить тоже не мог. Потому что для гордого эмира было невыносимо унизительно искать любовь там, где ее, возможно, никогда не было. Смотреть в любимые глаза и каждый раз бояться увидеть в них чужое имя… чужого мужчину… чужие воспоминания. А еще унизительней — пытаться вымаливать ее чувства жалкими крохами. Ловить случайную улыбку, прикосновение, теплый взгляд, как голодный ловит упавшие на землю крошки хлеба.

Нет ничего страшнее для мужчины, чем понимать, что сердце женщины принадлежит не ему… и никогда по-настоящему не принадлежало. Невозможно заставить полюбить себя. Во всяком случае, ему это так и не удалось.

Это было похоже на безумие. На медленное удушье. На тупик, из которого не существовало выхода. Он метался между любовью и собственной гордостью, между желанием удержать ее любой ценой и пониманием того, что насильно удержанная любовь превращается в унижение. Еще немного — и он окончательно потеряет самого себя.

Тяжело сжав челюсти, Фалах отвернулся к окну, за которым медленно умирал закат, окрашивая пустыню в кроваво-красные цвета. Лучше бы он никогда не видел тех обгорелых клочков бумаги… этих проклятых «хабибти»… этого «навечно твой С»…

Пусть бы жил в неведении. Пусть бы продолжал обманывать себя. Тогда, возможно, его сердце не разрывалось бы сейчас на части в этом бесконечном, выжигающем душу аду.

Ему доложили, какой счастливой и красивой она покидала столицу… и всё закипело внутри с новой силой. Значит, она наконец счастлива, что избавилась от него… что ненавистный эмир больше не будет домогаться ее… и она наконец свободна. А легендарный платок на голове, который эта сука специально надела только для него, красноречивее любых слов говорил об этом.

Снова и снова он задумчиво перечитывал письмо Эми к Салеху, уже почти зная каждую строчку наизусть, и всё равно возвращался к нему, словно мазохист, собственноручно вскрывающий незаживающую рану. Буквы расплывались перед глазами, а вместе с ними оживали воспоминания… яркие, мучительно живые… и одна за другой вспыхивали в сознании, как миражи среди раскаленной пустыни.

Вот она в легком платье в горошек, смешная, юная, в кокетливой шляпке, прикрыв глаза, и ее нежный шепот: «Поцелуй по-взрослому… по-настоящему…».

А вот уже другая — возле фонтана, в мокром, прилипшем к телу платье, растрепанная, с припухшими от поцелуев губами, злая, дерзкая, сверкающая глазами, готовая наброситься на него, как маленькая разъяренная фурия.

Потом снова пустыня… оазис… мертвый гепард у ее ног… Возбужденная, взволнованная, с лихорадочным блеском в глазах, она стояла тогда перед ним такая живая, такая опасно-притягательная, словно дикая хищница, почуявшая запах крови. Смелая. Решительная. Вызывающе прекрасная.

И снова ночь… бескрайнее звездное небо над пустыней… Теплый ветер ласкает ее волосы, а она прижимается к нему всем телом — обнаженная, доверчивая, нежная… такая хрупкая в его руках, что становилось страшно дышать. Ее тонкие пальцы скользят по его коже, дыхание смешивается с его дыханием, и весь мир в ту минуту переставал существовать. Были только они двое… и бесконечность вокруг.

Грудь болезненно сжалась. Он тосковал по ней до безумия. До внутреннего крика.