48 минут. Пепел - Виктория Юрьевна Побединская

«Ну разумеется, – думаю я. – С такой-то внешностью они сами штабелями будут туда ложиться».

– Скоро, – бросает он раздраженно. – Ты забудешь его очень скоро. И тогда все будет хорошо.

Это последнее, что произносит Тай, накладывая повязку, и я снова остаюсь одна. Понимая, что «хорошо» уже точно не будет. Обезболивающее начинает свою работу, поэтому невыносимой боли я больше не чувствую. А потом и вовсе засыпаю.

Я не знаю, сколько сплю, но снится мне сон, в котором рядом с моей постелью стоит мальчик. Лицо сердечком, миндалевидные глаза, темные, коротко остриженные волосы, а над губой родинка. Он трогает мой лоб и, кажется, даже что-то тихо говорит, только я не могу разобрать слов.

Я гадаю, кто это может быть: стертое воспоминание, тень из моего прошлого, родственник или просто бред больного сознания, – но, когда открываю глаза, никого рядом нет. Ни странного мальчика, ни Тайлера. Схватившись за матрас кровати, я кое-как встаю. Голова кружится, боль простреливает виски, а браслет на запястье своей тяжестью напоминает о цене опрометчивых поступков, если попытаюсь бежать. «Когда», – исправляю я сама себя. Это слово окрыляет надеждой. А реальность тянет к земле осознанием правды. В таком состоянии, как сейчас, мне даже мили не пройти.

Медленно сделав несколько шагов вдоль книжного шкафа, я запоздало жалею, что даже не подумала обуться. Но возвращаться и нагибаться сил уже нет. Глядя по сторонам и рассматривая книжные полки, я выхватываю взглядом полотна маслом в широких рамах, составленные на полу одно к другому. Внимание привлекает портрет женщины прямо по центру, и я подхожу ближе.

Память принимается играть с картиной – ставит ее как недостающий кусочек пазла поочередно в обрывки, оставшиеся от моей жизни. Пытается собрать из лохмотьев еще один фрагмент – потому что я точно знаю: я уже видела ее раньше. Подобно лоскутному одеялу, разум пытается «сшить» обстановку, в которой эта картина висела когда-то: огонь, потрескивающий в камине; высокие потолки красивого, дорого обставленного дома; низкий кофейный столик с разбросанными на нем книгами и мягкая банкетка, обитая тканью с золотистыми узорами; а еще шерстяной ковер – вот я сижу на нем на корточках, теребя бахрому на краю.

Женщина с портрета стоит в дверях, глядя на меня сверху вниз и улыбаясь. Она хороша собой, но во взгляде ее паника, как будто она не может решить, остаться здесь или сбежать. Раздается хлопок двери, но я не обращаю на него внимания, продолжая ее разгадывать. «Что видит она каждый день? Отчего в ее глазах столько боли?» Я так увлеченно вглядываюсь в ее лицо, что не сразу обращаю внимание на волосы. Они струятся широкими волнами ниже плеч. Огненно-рыжие. Как у меня.

Это мамин портрет. Когда-то он висел у нас дома. Его принес сюда отец. Воспоминания крутятся, как кабинки в аттракционе: вот он читает мне, потому что это единственный шанс заставить меня усидеть на месте, ведь больше поиска приключений я любила лишь одно – летать в облаках. Поэтому здесь так много книг. Вот впервые усаживает на велосипед, обнимает маму. Я будто вижу все со стороны. Подглядываю в замочную скважину чужой – своей жизни пятнадцать лет назад.

Мама скрывается в коридоре.

– Уведи Виолу, – велит голос вошедшего. В нем не просьба – чистый, сжатый до размера пули приказ. Я не вижу его, но могу догадаться. Только один человек разговаривает так.

– Она в гостиной, – отвечает мама. – Что это? У тебя на щеке кровь?

– Не моя. С одним идиотом поспорили. Он едва не запорол проект своими возмущениями про Эдмундс. Здание переведут на баланс министерства обороны уже в следующем месяце. Напомни вечером Торну позвонить. Можно будет со вторника начать.

Я вижу, как, повесив китель на вешалку, отец стягивает галстук. А сама сижу тихо, рассматривая родителей со спины, так что никто меня не замечает.

– Ты знаешь мое мнение.

Мама касается его локтя, словно останавливая, но отец перехватывает ее ладонь в свою. А потом прижимается губами к пальцам. Его собственные – в засохшей крови.

– Надо довести эту затею до конца, – говорит он.

– Фрэнк, в этом деле серая мораль. Я не хочу, чтобы ты за него брался.

– От них отказываются все приличные приюты. Это не дети, Айлин, это малолетние преступники.

Тошнота, подступая, сворачивается в горле.

– И поэтому ты считаешь, что сможешь заставить их делать грязную работу! – возмущается она. – Сколько еще мы будем спорить на эту тему?

Мама уходит, но отец не идет за ней. Я откуда-то заранее знаю, что позднее он заставит ее пожалеть о сказанном. Скажет, что в этом доме решает он, а она, как женщина, обязана повиноваться. Увы, здесь нельзя идти ему наперекор.

– Они все равно встанут на эту дорогу! – кричит он ей вслед. – Я просто даю им шанс делать это ради блага страны и общества.

Маленькая девочка подходит ближе. Отец ее не замечает. А потом резко поворачивается. Выражение его лица моментально меняется.

– Эй, моя маленькая морковка!

И мир рушится! Взгляд цепляется за мужское лицо фрагментами: здесь он так молод, так не похож на себя нынешнего. Волосы темные. Глаза синие, как лед. И только сейчас, с опозданием, я понимаю, кого он мне так сильно напоминает. И это откровение выбивает почву из-под ног. Как по полу жемчуг, перед мысленным взором рассыпаются воспоминания.

Отец уходит. Уходит снова и снова. Не прощаясь. На этот раз вместо нас с мамой выбрав Эдмундс и парней.

И вот я в той самой школе. В том самом амбаре, стою на краю, глядя в спины удаляющимся ребятам, как и всегда, оставшись одна. «Уходи! Беги, как они, чего стоишь?» – кричу я Нику. Потому что ни на кого в этом мире нельзя положиться.

Ник оглядывается, а потом вместо того, чтобы уйти, протягивает руки кверху:

– Я обещаю, что смогу тебя поймать!

Вот почему я так упорно выбирала Ника раз за разом? «Потому что отец тебя оставил».

Колени подгибаются, я хватаюсь за стену, чтобы удержать равновесие, и медленно опускаюсь на пол прямо возле стопки полотен. Я сама, не осознавая того, столько лет переплетала наши судьбы. Не будь меня, его жизнь могла бы сложиться совершенно иначе. Слезы тяжелыми каплями и безобразными, рваными всхлипами рвутся наружу, и их уже не остановить. Я закрываю лицо, прижимая ладони к глазам, настолько устав от всего происходящего, что внутри остается лишь одно желание – исчезнуть.

Холод парализует голые ноги, поднимаясь