Обман - Наталия Джастер

свободно препирались. Пози и Вейл уговаривали испытывающего тошноту Элиота пойти исследовать замок вместе с нами. В свою очередь, Элиот бормотал отговорки. Каденс велела ему идти спать, если он собирается портить всем веселье. Я сказала ей, что нет нужды грубить, на что Элиот заявил мне — максимально формально, — что в защитнике не нуждается.

Вызывающе он передумал и принял приглашение. Он и троица дам заспорили о том, куда пойти дальше. Я попыталась сдержать спор, шикая на их перекрывающие друг друга шепоты.

Поэт щелкнул пальцами. Звук разорвался по коридору. Все замерли. Наблюдая за их реакцией, моя челюсть напряглась.

Я ненавидела его. Ненавидела, что он достигал того, чего не могла я. Ненавидела, что он причинил боль Элиоту и потворствовал Каденс.

Больше всего я ненавидела то множество катастрофических эмоций, которые он заставлял меня чувствовать.

— Ну-ну, — поручился Поэт. — Меня хватит на всех, однако я полагаю, что здесь главная принцесса. — Он посмотрел в мою сторону. — Ваше Высочество, свежий воздух сотворит с этим плаксивым отрядом чудеса. Я предлагаю нам исследовать легендарный лабиринт. Это вас устроит?

Сезонные предания убедили обитателей двора в том, что центральный колодец лабиринта исполняет желания посетителей. Это также было привлекательным местом, чтобы заблудиться. Поэт казался уверенным в том, как добраться туда незамеченными. Я подозревала, что он знал этот замок гораздо лучше, чем показывал. Я хотела посмотреть, насколько хорошо.

— Показывай путь, — приказала я.

— Как пожелаете, — сказал он. — Позвольте мне сначала одеться.

— Это обязательно? — посетовала Каденс.

— Да, — рявкнули мы с Элиотом на нее.

Менее чем через пять минут Поэт вернулся, выглядя нелепо. Он облачился в рубашку цвета сумерек, которая гармонировала с его темными штанами и дополняла пару высоких бронзовых сапог. Впрочем, не это было нелепым.

Именно прозрачность рубашки лишила меня дара речи.

Тончайшая ткань обеспечивала беспрепятственный вид его обнаженной груди под ней. Этот широкий, гибкий торс заполнял материал. Не свободная, но и не обтягивающая, прозрачная ткань драпировалась на его фигуре, словно дразня.

Коварный мерзавец не солгал о том, что собирался одеться. Наряд умудрялся скрывать его, не оставляя при этом ничего для воображения.

Только он мог умудриться выглядеть в таком виде одновременно опасным и соблазнительным. Только этот шут мог заставить ансамбль работать в свою пользу, технически отвечая всем требованиям к одежде.

Особенно своим собственным.

Игнорируя наглый скачок пульса, я прищурилась на него. Полагаю, ты считаешь себя умником.

Его губы дрогнули, когда он уставился в ответ. Полагаю, ты считаешь, что права.

Помимо бронзового полумесяца и черных крапинок, украшавших уголок его правого глаза, он носил алый браслет — аксессуар, правду о котором знала только я.

Каждый узел напряжения растаял, когда я увидела эту полоску ткани.

Шут склонил голову. Я повторила его жест, давая ему разрешение перенести нас. Пока Поэт запирал дверь, я одними губами сказала Элиоту, что ему следует взять свою лютню. Моя просьба возымела желаемый эффект. Он улыбнулся, и мое сердце возликовало.

Как только Элиот снова появился из своей комнаты с инструментом, привязанным за спиной, Поэт велел нашей группе взяться за руки, чтобы мы образовали гирлянду. Он на одном конце, я на другом.

— Пойдемте, детишки, — промурлыкал он.

Его просьба вытравила из нас угрюмость и спровоцировала неловкие смешки, которые мы изо всех сил старались подавить. Это оказалось трудным, когда он потянул нас за собой.

Мы прошли по коридорам, галерее витражного искусства и личным комнатам. Неудивительно, Поэт знал, какие проходы пересекать, чтобы не попасться на глаза ночному дозору. Впрочем, в этом крыле дворца было меньше стражей.

В компактном проходе, ведущем в тупик, шут остановился. Мы тотчас же замерли. Мы наблюдали, как Поэт провел ладонью по гладкой стене и заговорил тихим голосом:

— Говорят, как любят говорить люди, что Весна — штука любопытная, ибо ей есть много что сказать. Рискни, взгляни еще раз. И согласно преданиям, ты можешь найти дверь.

Он вытянул шею в нашу сторону и ухмыльнулся, как демон.

— И кто знает, что еще.

Его рука легла плашмя на стену и надавила. Это обнажило скрытый шов в фасаде, еще один из многочисленных потайных каналов замка. Замаскированный вход распахнулся внутрь, и мы спустились в его шахту.

Поскольку в этом проходе не было факелов, мы влились в черный колодец, где голос Поэта указывал путь. Мы сцепили руки, чтобы держаться крепче. Свободные от свидетелей, нечто заразное взяло верх и перерезало шнур напряжения. На лестничной площадке шахты, а затем вдоль туннеля мы сорвались с цепи и помчались по каналу.

Чем дальше в неизвестность, тем громче становилась группа. Дамы и Элиот завывали в норах, и я смеялась. Что касается Поэта, он оставался таким тихим, что я задавалась вопросом, к кому из нас он прислушивается, какой человек издал звук, привлекший его внимание.

Мы поднялись по другой лестнице и вырвались на поверхность у кромки лабиринта — извилистого лабиринта из живой изгороди, который разворачивался по всему простору. Его расположение сыграло нам на руку. Стражники, стоящие на постах вдоль парапетов, не обнаружат нашего шума с такого расстояния.

Тот, кто первым найдет центр, выиграет поцелуй на свой выбор. Мы разбежались, как ночные существа, наша скорость поднимала гравий. Я подумала о Нику, который никогда бы не смог найти отсюда выход. Я подумала о Поэте, думающем о Нику. Я подумала о том, чтобы смыть с себя историю и традиции на этот час. Я обгоняла закон в поисках большего, в поисках иного.

Для «когда-нибудь».

Этого дня.

Созвездия вгрызались в небо. Я бежала изо всех сил, работая руками, моя юбка хлестала по ногам. Я думала: Поторопись. Спеши к центру, к той маленькой девочке, которой я когда-то была, к тому ребенку, который ждал.

Поторопись. Найди меня.

Он нашел меня. Я нашла его.

Мы завернули за углы параллельных живых изгородей. Наши взгляды врезались друг в друга, запыхавшиеся, бездыханные и немного разрушенные. Мы вынырнули на противоположных сторонах центрального водного колодца лабиринта.

Поэт смотрел на меня так, что это граничило с дикостью. Его глаза блестели сквозь тени, бесстыдный зеленый был темнее обычного. Этот взгляд вкачивал кровь в мои вены, так что я не могла отвести глаз.

Из других аллей мы услышали женское «Бу!» и вскрик Элиота. Я представила, как он подпрыгивает на фут от земли, балуя этих дам истерикой. Было слышно, как они толкают его, что звучало как добродушная забава.

Мое