Белокурый: Права наследства - Илона Якимова

Рыжий Роб наклонился с седла к графу, спросил вполголоса:

— Валить его, мой лэрд?

— Не сразу, Роб, пусть сперва выйдет из-за городских… читайте, мэтр!

— По… посему объявить горожанам и гостям нашей столицы, что помянутые Дугласы, а именно… бы… бывший регент королевства Арчибальд…

— Бывший? — Пегий Пес выехал наконец в сопровождении своих на открытое место, и меч его теперь помещался открыто для взора любопытствующих, поперек лошадиной холки. — Да ты, боров, видать, совсем заврался! Граф Ангус — был и есть верный слуга Его величества и регент Шотландии…

— Был, — прозвучал наконец ледяной голос Босуэлла. Патрик махнул рукой, и круг конных расступился, открывая его вместе с герольдом. — Джорди Дуглас, и ты, и твой вожак Ангус вне закона… с сегодняшнего дня, с нынешнего часа, когда здесь объявлена воля Его величества короля Джеймса. Каждый из вашего рода, оставшийся в столице позже вечерней мессы, есть изменник государству, и за то будет лишен жизни. Я все сказал, наследственный констебль Эдинбурга, граф Босуэлл.

— То есть, мастер Хейлс, а, белокурый малыш? — расхохотался Пегий Волк. — Давненько, щегленок, тут не было слышно детских песен! Зачем ты вернулся в Эдину? Кому первому — королю или твоему вяленому дядюшке — надоела твоя румяная попка?

— Валить, мой лэрд⁈ — изнывал Рыжий Роб Хепберн.

— Не сейчас… — и Патрик возвысил голос, как ни в чем не бывало. — И в другой раз предлагаю тебе, Джорди Дуглас, именуемый Пегий Пес, собрать своих людей и покинуть город, ибо я не хочу невинной крови.

Он хотел, чтобы его услышал даже не Дуглас, а город.

И город его услышал.

— А невинной крови не будет, — улыбнулся Пегий Пес и потащил из ножен клинок. — Только твоя, мой мальчик…

И в долю мгновения, предшествующую тому, как лезвие меча Джорди Дугласа полностью показалось на свет Божий, с губ Патрика Хепберна внезапно сорвался древний, хмельной крик:

— Иду навстречу!

О, как он долго ждал этого момента, почти всю свою жизнь, как сладко было ощущать его на губах, дедовский зов, как мед, как яд, как вино, как грядущую смерть — свою или врага — да какая разница! Как не было разницы молодому Босуэллу, кого, по выражению Роба, валить — ибо он был в седле, на Раннем Снеге, во главе своих людей и в бою. Он был рожден для этого, взращен и воспитан, вот для этого только — и ни для чего другого…

И клич его разом подхватило под сотню хрипатых глоток лучших рейдеров Ролландстона.

С воем Хепберны лавиной устремились на слегка опешившего противника.

66

После ему казалось, что его настоящая жизнь началась именно тогда — словно он весь превратился в правую руку, в продолжение меча, сияющего в бойне. Тело жило будто само по себе, Патрику не нужно было думать, как поступить и что сделать, кости, жилы, мускулы — все пело, все связалось в единое целое, создав из него подобие разъяренного кентавра, крушащего врагов направо и налево. Хвала и слава Брихину и Хаальсу, долгие годы мучившим юношу бесчисленными фальшивыми боями — они могли гордиться своим учеником. Только одно слегка удивляло Белокурого, и на это в драке ему нужно было сделать поправку при работе руки — плотность человеческого тела. Конечно, это было похоже на свиные туши, на которых они с епископом тренировали рассечку — до пояса, голову прочь, поперек — но живое мясо все ж таки ощущалось по-другому. Ранний Снег, по старой привычке, поднялся на дыбы, нанося удары копытами по головам наступавших… Белокурый малыш обернулся форменным чертом с такой стремительностью, что несколько мгновений Пегий Пес просто молча смотрел в ошеломлении, как падают под ударами его бойцы… «Босуэлл! Иду навстречу!» — орали нападающие, вынося противника с Маркет-Кросс. Горожане давно кинулись врассыпную, а нищие прибегли к защите церкви… Патрик в азарте боя даже не думал, где дядья, и куда надо направить врага, чтобы Джорди попал под встречный и смертельный поток Хепбернов.

Но нескольких мгновений хватило — «Дуглас! Дуглас!» — завопили в ответ, и стремительный натиск Белой лошади был остановлен.

Пегий Пес пришел в себя и, сквозь строй нападающих расчищая себе дорогу взмахами меча, прицельно вел своего галлоуэя к молодому графу — выпустить кишки дерзкому паршивцу было для него теперь делом чести.

Рыжий Роб Хепберн, даже шустро поворачиваясь в гуще сражения, понимал, что к чему. Граф, оно, конечно, малый боевой, но горячий. Личный его горец МакГиллан — боец превосходный, но ему и так работы хватает, прикрывать спину неопытному лэрду. Поэтому, памятуя наставление Ролландстона и жесткий приказ Брихина, Рыжий Роб ни на мгновение Босуэлла из поля зрения не выпускал. И именно он встал на пути Пегого Пса, когда того от Патрика отделяли какие-нибудь восемь-десять футов кипящей человеческой массы, пик, джеддартов и клинков. Они сошлись с Джорди сразу, жестко, цепко, насмерть, прекрасно чувствуя друг в друге равноценных бойцов…

— Не тронь его, Роб! — заорал Патрик в горячке схватки через головы дерущихся. — Оставь его мне!

Но Рыжий Роб единственный раз в жизни не выполнил приказа своего лэрда, потому что в каждом ударе Джорди, в каждом взгляде, жесте, ухмылке виднелось только одно — пощады не будет. Роб вовсе не боялся за себя и почти не боялся за графа, но то была охотничья чуйка, то было нечто выше него — как пастушья собака, он кинулся вцепиться Джорди в горло, потому что тот посягнул на хозяина. Роб видел, лэрд превосходно дерется, но и с Джорди Робу доводилось раньше меряться силами — более опытный и старший по возрасту, он подловил бы графа на хитром приеме, и пиши пропало. Не допустить его любой ценой… они долго рубились, молча и злобно, оба залитые кровью своей и врага, но вот Роб захрипел, все-таки валясь с седла, потому что цена была в тот день — его собственная верная жизнь.

Патрик не видел этого. Он едва успевал уворачиваться от сыплющихся на него ударов и отпускать свои, он смотрел лишь фута на три вокруг себя, вертясь на Раннем Снеге, как дьявол, когда, словно из ниоткуда, из бездны кровавой бойни перед ним