Белокурый: Права наследства - Илона Якимова

— Это ничего, сначала, с непривычки — действительно мутит. Я, убив первого своего, проблевал три часа кряду… а братья стыдили меня в два голоса. Тогда мне было пятнадцать. Ну, потом-то у них не было повода насмехаться. В свалке это не так тошно, как один на один, когда видишь умирающего совсем близко. Ты держался молодцом, племянник, ты — настоящий Хепберн…

Джон Брихин сидел за столом, почти лежал, опираясь грудью на столешницу, МакГиллан отмыл с его лица запекшуюся кровь, в глазах, обращенных на графа, мерцал обычный огонек иронии. Наследный шрам на скуле, по-видимому, станет теперь глубже. Сил у него сейчас было не больше, чем у воробья — выдохся даже несгибаемый епископ.

— Адам гордился бы тобой, парень.

Патрик почувствовал себя так, словно сам король принял у него присягу и возвел в графское достоинство. Или даже в герцогское, пожалуй. Похвала Брихина дорогого стоила, а, кроме похвалы, пьянила и окрыляла интонация — дядя обратился к нему не с прежним ехидством, как к сопливому мальчишке, а к напарнику в схватке.

— Так, ты давай-ка не раскисай… тебе еще герольда на Маркет-Кросс вывозить. И в ночь — в седло, Ролландстон пойдет с тобой до Эдинбурга. Ну, живо, живо, шевелитесь, ваша милость! Допей уже это чертово вино и вставай!

70

Но герольд категорически отказался куда бы то ни было двигаться в сумерках. Мэтр Дэвидсон пылал возмущением и расквашенным в схватке носом. Он, конечно, всецело предан планам Его величества короля, но в эти планы, насколько Его величество счел нужным сообщить, никак не входили уличные бои с причинением его судейскому достоинству телесных повреждений, а потому…

— Да ну вас к дьяволу, любезнейший! — возмутился граф, выходя прочь. — И всех крючкотворов вместе с вами!

Летние сумерки тепло и влажно охватили город. Во дворе Босуэлл-Корта Патрика ждали с десяток бойцов, остальные уже были в седле, снаружи. Граф легко сбежал по ступеням, перехватил поводья Раннего Снега у пажа, взлетел в седло. Сорокалетние рейдеры Ролландстона, согревшие сегодня душу отличной резней, любовно взирали на молодую грацию своего лэрда. Похоже, наконец-то в клане появился настоящий вождь. Братья покойного Адама Хепберна, лорд Болтон и лорд Ролландстон — отличные ребята, превосходные командиры, это без разговоров… но никто ж из них не граф. А по этому парню издалека видать — и порода, и стать, и верная рука, и бешеный нрав. А еще и красив, как король дуун-ши. Вернется в Хейлс — через год пожинай бастардов. Таким и должен быть подлинный господин…

— Куда прикажете, ваша милость? — почтительно поинтересовался один из кинсменов у Патрика.

— Пойдем пошумим, — улыбнулся Белокурый. С него понемногу сходил морок прошедшей бойни.

Неспешно, шагом, с полсотни Хепбернов проехались по Кэнонгейту и Хай-стрит. Ставни в домах были прикрыты, на улицах — только случайные путники, опасливо жмущиеся к стенам. Выбитыми глазницами окон зияло бывшее логово провоста Килспинди… Серые камни Эдинбурга словно вымерли, город затаился после отлива междуусобной войны. Белокурый дышал этой пустотой, словно чистым воздухом. Огляделся на Маркет-Кросс… нет, даже здесь уже не застревало в памяти такое недавнее, в собственном исполнении: «… наследный констебль Эдинбурга, граф Босуэлл». Вранье, впрочем, было чистой воды, ведь Джеймс не обещал вернуть ему этой должности… А что, собственно, вообще обещал ему Джеймс Стюарт?

— Ваша милость? — переспросил кто-то задумчивого лэрда, и Патрик очнулся.

— А ну-ка, Том, живо на Сент-Джайлс и, если нет звонаря, поработай сам! — напутствовал граф самого шустрого. — Нам нужен набат! Да вы вот пятеро, за ним, на случай, коли долгополые будут недовольны… не грубить праведным братьям, но и не мешкать!

Через несколько мгновений, которые нужны на то, чтоб, потеснив служек, забраться на колокольню, над спящим Эдинбургом поплыл густой голос набатного колокола.

Жители Королевской мили выскакивали на улицу в одном исподнем, среди ночи, как на пожар, и что они видели? Люди и кони вперемешку волновались на булыжниках мостовой, лязгали подковы, сбруя, оружие, плыло, вспыхивало и гасло факельное пламя, заливая оранжевым светом юношу во главе кавалькады рейдеров — легкого, тонкого, с непокрытой светлой головой — который ярил громадного белого жеребца, поднимая того на дыбы. Клочья бешеной пены летели с губ коня.

Львы и роза на боевом штандарте раскачивались в черном небе.

— Играй, Роб, «Стюарты идут»! — приказал Патрик, и тотчас над головами потрясенных горожан взвыли волынки Хепбернов.

С громом упали на мостовую копыта Раннего Снега, Патрик привстал на стременах, и голос его разнесся далеко по Королевской миле — могучий голос для такого молодого парня:

— Горожане и гости Эдинбурга, слушайте все! Я, граф Босуэлл, королевский вестник, говорю вам: время регентства прошло, и больше некому чинить зло именем короля! Джеймс Пятый Стюарт отныне на троне своих отцов без помехи! Многие лета королю! Многие лета Джеймсу, нашему государю! Король свободен, да здравствует король!

И с воем и гиканьем, в сопровождении своих волынщиков, Хепберны двинулись вниз по Королевской миле к Холирудскому аббатству, где сей час от сердечной боли, в поту, отходил к Творцу его настоятель. Ночь озарялась рекой текущего факельного огня. Горожане Эдинбурга крестились и опять затворяли ставни — на всякий случай.

— Не смог не покрасоваться! — пробормотал епископ Брихин сквозь сон, поворачиваясь так, чтоб меньше беспокоила раненная голова.

Шотландия, Стерлинг, июнь 1528

К утру Белокурый снова был в Стерлинге, и снова рухнул на кровать, едва попав в свои покои — даже есть не хотелось. Пошли третьи сутки, как Хепберн не сходил с седла. И опять история повторилась — королевский паж, робея от возложенной на него задачи разбудить грозного графа Босуэлла, едва соображающего от усталости, вытащил его из постели с наказом немедленно прибыть в замок. Таких ругательств на гэльском маленький паж еще никогда не слыхал, даром, что грозный граф был старше него разве что пятью годами… паж не говорил на хайленд-гэльском, но интонации и эмоции в переводе не нуждались. Однако Патрик спустился вниз, в холл, потребовал бадью холодной воды, окунул туда голову, встряхнулся и вгляделся в посланца короля:

— Что надо?

Он был бледен, ибо второй день ел мало и от случая к случаю, и еще меньше спал.

— Его величество повелел…

— Понял, — согласился Хепберн обреченно. — Жрать хочешь, паж? Да? Нет? Ну, и глупо, а то составил бы мне компанию…