Белокурый: Права наследства - Илона Якимова

пропустить несколько глухих ударов. Ибо сей момент свивались узы, которые разрешатся только смертью одного из кузенов. Он познал слабость своего государя, и покамест не познал силы, и, тем не менее, ощущал себя вступающим в священнодействие. Он не знал, как произнесенное скажется на его судьбе, но жребий был брошен, и высшие силы призваны в подкрепление слова. В сердцевине своей, глубоко под вольным католицизмом, таким изящным, как умение драться или танцевать, присущим благородному человеку с рождения, он был суеверен, как кельт, как дикарь, как давние норманнские предки де Хиббурны — и этим древним нутром чуял, в какой вязкой, темной, противоестественной, почти кровной связи переплелись сейчас их жизни, его и Джеймса Стюарта, пятого короля Шотландии этого имени…

А король все еще молчал. Казалось, видя у своих ног эту стихийную силу, он колеблется, что же ему предпринять — обласкать или уничтожить, раз уж она сама наивно отдается в подчинение… но его молчание Белокурый понял уже много позже.

Наконец Джеймс Стюарт молвил, возвращая клинок:

— Я принимаю твой дар. Поднимись, Патрик Хепберн, граф Босуэлл, королевский лейтенант Юго-Востока, хранитель Средней марки, лорд Хейлс, Хермитейдж и барон Крайтон, лэрд-хранитель Лиддесдейла, наследственный констебль Эдинбурга, хранитель Эдинбургского замка, шериф Бервикшира… Да будет так! Я хочу, чтобы ты оказал мне честь и поцеловал меня в губы, касаться которых не смеет ни один низкий человек. Должен быть благороден тот, от кого я принимаю почести…

Воистину неплохо сказано, хоть и вырвано из «Романа о Розе».

Босуэлл поднялся на ноги, чтобы получить ритуальное лобзание короля. Не сказать, что его порадовало развитие событий, но коронованный кузен очень верно кинул кости в игре — не мог же граф прилюдно отказать королю в этой форме присяги. Лорды переглядывались — такой приязни от государя еще не видал никто. А Джеймс ухватил кузена за загривок, как тогда, в зале, притягивая к себе белокурую голову, и после обетного поцелуя шепнул тому со смешком:

— Ну что, был я прав? Так ведь куда лучше, чем приносить присягу в борделе?

У Его величества было великолепное свойство — безвозвратно портить лучшие моменты собственной жизни.

72

Шотландия, Мидлотиан, Танталлон, июль 1528

Ничего нет в Мидлотиане более могучего и прекрасного, чем цитадель Танталлон — это, слава Богу, известно всем и каждому. Известно это также и королю Джеймсу, который бесится сейчас от детского гнева в Стерлинге, узнав, что граф Ангус, пренебрегая любыми запретами, ушел с Севера, прихватив с собой не только свою дочь от королевы, но и опекаемого им графа Хантли, отправился на Эдинбург, был отброшен, отступил в предместья, был отброшен, отступил в Танталлон.

Что такое Танталлон, как не ключ ко всему побережью от Бервика до Лейта? Глубоки темницы его, и высоки башни, вздымающиеся ввысь, к самому солнцу, словно гордыня Дугласов, и зелено море — в синеватый отлив — внизу, под скалами, на которых стоит он — как глаза младшей сестры Ангуса, феи волн, овдовевшей так удачно, так вовремя. Стены его и камни неподвластны пушкам короля, но только руке Господа, и прежде падут берега Шотландии, сожранные Северным морем, чем будет взят Танталлон, чем он растворится во времени. И напротив него в волнах вздымается, вечно видная из окон каждой башни, обращенных на восток, черная глыба скалы Басс-Рок с маяком… Всё, что осталось от неумолимой пясти Дугласов, так плотно державшей горло молодого короля и самой страны, всех, кто остался в живых берегли сейчас стены замка. Свою дочь Маргариту, единоутробную сестру короля Джеймса, и графа Хантли Ангус отправил вперед себя на границу, остальных собрал здесь — супруги Килспинди и Питтендрейк. Уильям Дуглас, бывший духовник короля, ожидал погребения в Холируде, сердце его не выдержало веселья уличных боев. Джейми Паркхед, попавшись в руки Хоумов, за радостное распутство заплатил жизнью. Джордж Питтендрейк до сей поры с содроганием вспоминал свое тяжкое пробуждение в Фолкленде — и как они взламывали дверь в королевскую спальню, чтоб обнаружить там распахнутое окно — и зарекся брать в рот что-либо, кроме эля в кругу семьи. Джордж Питтендрейк был уже в дорожном платье, направляясь в Бервик, а затем и в Лондон. Следовало как можно скорей известить английского короля, что истинные друзья Генриха Тюдора при дворе его племянника сейчас в серьезной опасности… а потом — торговаться, торговаться и лгать так, как только и умеет один Питтендрейк.

Киспинди развернул принесенное поутру письмо, перечел его еще раз:

— Финнарт предлагает переговоры. И встречу на Кокбернспат.

— Переговоры⁈ Я стану переговариваться только с его отрубленной головой, встретясь с ней, вздетой на кол возле Старого толбута! Он предал не в ту сторону, глупец!

По лицу Килспинди прошла тень, он пожал плечами. Арчибальду Дугласу, могучему графу Ангусу, дважды отворяли кровь за последние два дня, и от удара, конечно, этой мерой цирюльник его предохранил, но ясности мысли не вернул. Порой Килспинди сомневался, была ли эта ясность вообще — только ярость, только порыв, только гнев. Гнев на то, что его так чисто обошли те, кого он вообще толком не считал за врагов: пока Ангус думал, как ему вырвать из рук Хепбернов Хермитейдж, те сами загнали его в ловушку. И в ловушку смертельную…

— Что ж ты намерен делать?

— Держать осаду. Ждать помощи от Генриха Тюдора.

— Ты дождешься! Твой бывший деверь не из людей, падких на помощь потерпевшему, хотя, надо отдать должное, вашему с королевой Маргаритой разводу он противился до последнего.

— Ничего! Включит мое возвращение ко двору в список условий по новому миру с Англией — и Джеймсу придется согласиться с дядюшкой. Наш мир ведь так удачно и скоро заканчивается… Ты понял, Джордж?

Питтендрейк хмуро кивнул.

— Пересидим! — распорядился Ангус. — Белленден отмолит нас в суде Парламента, а ты, тем временем, Джордж… И не такое видали, и не таких обламывали! Прежде небо падет на землю, нежели кто-нибудь возьмет Танталлон. И они все — все! — вот где у меня будут! И сдохнут!

И граф Ангус сжал кулак, жила на запястье вздулась, пульсируя под вышитой манжетой сорочки. Но приступ гнева, закипающий в крови, не удовлетворился столь слабой мерой:

— Нет, вот же сукины дети, язви их в печень, скотов! И Лаудеры! Ну, я это ему припомню…

На осаду Танталлона вышли все: кроме собственно королевских штандартов в летнем небе, поднятые на древках, реяли гербы старшего брата короля графа