Белокурый: Права наследства - Илона Якимова

class="p1">В ответ молодой граф Босуэлл, лейтенант, лэрд Долины, хранитель Марки, констебль, шериф и прочая, легко и сильно опустился перед королем на колено, склонив повинную голову. Самый непреклонный способ противоречить, черт его побери совсем, подумал Его величество, резко отвернулся от кузена, отошел в проем окна, несколько минут любовался ливнем, лупящим в стекла… типичное лето Мидлотиана, что ни говори.

Хепберн тоже молчал и не поднимал головы. В противном случае, сюзерену достался бы не самый покорный взгляд. Шаги короля снова приблизились, Джеймс остановился возле Босуэлла, запустил пальцы в светлые волосы, потянул голову кузена вверх. Голос короля теперь звучал вкрадчиво:

— А, хочешь, я подарю тебе Танталлон, и все, что там есть вокруг? Если останешься хотя бы до зимы, Белокурый…

Да король просто покупает его, как женщину! Рука Его величества лежала на склоненном затылке Патрика, как на холке борзой, лениво перебирала пряди, но тепла от нее не шло. Напротив, графа прохватило холодом, волоски на шее встали дыбом. Великий замок Ангуса, краса и гордость Мидлотиана! Когда осада не завершена, даже толком не начата, когда хозяин еще там, обложен, гневный, полный огня дракон, в своем логове… и ведь скажут, скажут именно то, что прозвучало при первой их встрече с регентом, да затем еще — из грязного рта Пегого Пса. Босуэлл недавно стал придворным, не имел к тому природной склонности, и ему пока не хватало самообладания, чтоб презреть сплетни, даже при условии, что решающим аргументом в споре все равно остается длина меча.

Борзая, зевнув, подошла и села рядом с коленопреклоненным графом.

— Вот всех верных слуг у меня, — заметил Джеймс мимоходом, — Феб и ты… но его я кормлю, а ты не любишь подчиняться сюзерену… я — невезучий король. Она же все равно помрет рано или поздно, твоя бабка.

— И ваша родственница, сир, — напомнил Босуэлл, все еще не поднимая глаз.

— Боже, как все запутано… — хмыкнул Джеймс Стюарт и убрал руку с его головы, рядом с борзой это смотрелось смешно, по меньшей мере. — Так ты мне дважды кузен, получается… что, все-таки едешь?

Вот он уже с четверть часа, думал Патрик, держит меня на коленях, и явно наслаждается этим зрелищем.

— Просил бы на то вашей величайшей королевской милости… даже и не будь столь печальных обстоятельств, призывающих меня домой.

— Не хочешь Танталлон? — удивился Джеймс. — Откуда такое нестяжательство, дорогой мой?

Если Ангусу удастся ускользнуть от мести короля, его счет к Босуэллу и так будет оплачен хорошо, если не десятилетием blood feud. Не всякий идущий в рот кусок можно проглотить, не подавившись, как говаривал Брихин. Судьба придворного, связан и обойден, и воистину данайский дар.

— К чему мне Танталлон, Ваше величество, если вы даже в мой кровный Хейлс меня отпустить не желаете… — отвечал Патрик, улыбка его мелькнула и исчезла. — Дражайший кузен Джейми, я ждал этого часа, сколько себя помню — вернуться к своей семье, к своему предназначению. Род пятнадцать лет жил без главы, мое место на Границе. И вы сами дали мне эту власть, я должен оправдать доверие.

— Ах, вот как? — король усмехнулся, как-то странно взглянув на кузена. — Ну, что ж, поезжай с Богом, Белокурый, хотя… лучше бы ты остался. Но смотри, вернись, когда я тебя призову обратно — для настоящего дела, для чести, для милости.

— Спасением души клянусь, сир, — Патрик Хепберн, все еще коленопреклоненный, почтительно поцеловал руку короля, но эта рука взяла его за шиворот, поднимая обратно на ноги — ростом с Джеймсом Стюартом они были почти вровень, граф — чуть выше своего государя.

Король еще раз долго посмотрел в синие глаза кузена, крепко, по-братски обнял его… усмешка Белокурого над плечом Джеймса Стюарта говорила сама за себя.

Да сдохнут от зависти все, кто в придворной фортуне не поднялся до него, Патрика Хепберна, третьего графа Босуэлла!

— Я тебя не забуду, — улыбаясь, пообещал король.

75

Шотландия, Мидлотиан, Эдинбург, июль 1528

Ему предстояло еще одно прощание — в Босуэлл-Корте он оставлял железного Джона. Джон Хепберн паковал свои книги, бумаги и немногочисленный скарб, собираясь на постоянное жительство в епархию. В кабинете все было перевернуто вверх дном, бастард в ножнах, лежащий поперек Библии — вот подлинный образ натуры младшего дяди, как он есть.

— Как леди-бабушка? — едва войдя, спросил его граф. Не то, чтобы он очень рвался к смертному одру старой графини, но родня есть родня. — Я успею?

— Вполне. Спасибо, абсолютно здорова, — отвечал епископ. — Это я решил, что вы слишком долго болтаетесь у придворной коновязи, ваша милость.

— Ну, я должен был догадаться, — усмехнулся граф. — Видит Бог, вы неподражаемы, дорогой дядя…

— Поедешь на юг, — напутствовал его Брихин, — передашь вот эти письма к леди-матери в Хейлс, а также горячий привет в Хермитейдж драгоценному братцу Болтону, вместе с пожеланием, чтобы он не опух от пьянства прежде, чем мы увидимся вновь. В Крайтоне подхватишь с собой Ролландстона до Лиддесдейла, и я буду за тебя спокоен… насколько, конечно, вообще можно быть за тебя хоть в чем-нибудь спокойным. Приедешь — вели МакГиллану отпустить троих бело-серых с голубятни, а то, пожалуй, братья на радостях забудут послать мне весточку. Ну? Что-то еще хочешь спросить?

— Да, — Патрик кивнул. — Я вот о чем… не рано ли еду?

Странная просьба — не приказ — короля застряла где-то на границе его сознания легким недоумением.

— Рано? — переспросил удивленный Джон. — Ты получил от Стюарта все, что мог: признание всех титулов, должностей и земель отца и деда, чего же тебе еще? Вдобавок ты — лейтенант по Юго-востоку и хранитель Марки… он заплатил нам по совести. Ко двору, мальчик мой, надо наезжать редко и на короткий срок, взяв все, что нужно, и быстро убираясь восвояси. Стюарты не приносят большого счастья Хепбернам, запомни. Оставайся Босуэллом — лэрдом Лиддесдейла, твори там, что пожелаешь, но не суйся под нос королю, даром, что он так молод. Пусть о тебе мало знают и пусть тебя редко видят, ты так прожил до сей поры и не вижу повода это менять. Тайна и безвестность еще никому не повредили.

— И это говорите вы? — расхохотался Патрик. — Вы, который, не моргнув глазом, втравили меня в заговор