Белокурый: Права наследства - Илона Якимова

Старуха молчала. Ее пальцы комкали и терзали край вышитого откидного рукава старомодного, тяжелого вдовьего платья. По белому пергаментному лицу скупо и медленно текли слезы.

Был пир горой, был поток родичей, кинсменов, арендаторов, фермеров, пришедших поклониться возвратившемуся домой графу. Патрик невозмутимо выслушивал всех, от всех принимал дары и приветствия. Жены и дочери арендаторов перешептывались, кто прямо, кто украдкой разглядывая молодого Босуэлла… немного суров, но очень хорош собой, и вдобавок такие превосходные манеры! Холл Хейлса гремел сотней голосов — и поток блюд смывался волнами эля и виски, тосты, песни, пожелания звучали бессчетно. Количество троюродных кузенов из Хаддингтона, Кокбернспата, Ваутона, Крейгса и Болтона, с которыми граф перебросился приветствием или добрым словом, плохо поддавалось упорядочиванию, на двадцатом Патрике, пятнадцатом Адаме граф честно сбился со счета. Явившись в Хейлс незнакомцем спустя столько лет, Белокурый вдруг выяснил, что его тут помнят и любят, но, правду сказать, он не чувствовал себя дома. Видимо, за время его кочевой жизни по разным дворам, без семьи, граф утратил то чувство тепла, которое позволяет всякому живому существу без опаски лечь у родного очага. В сущности, он посетил замок только затем, чтобы передать письма леди-бабушке, с которой едва обменялся десятком слов. Леди Маргарет, получившая своего драгоценного внука обратно, была очарована, ошеломлена его совершенствами, но разрывалась между настороженностью и симпатией. Симпатией — потому что красоте и обаянию молодого Босуэлла не могла противиться даже такая оледенелая душа, и настороженностью — потому что с горечью видела: внук ничем не похож на ее покойного первенца, и с неприязнью узнавала в Патрике только черты матери, лучезарной Агнесс. Она охотно задержала бы Патрика у себя подольше, однако граф выказал ей всю признательность, на какую был способен, и незамедлительно продолжил свое путешествие. Он стремился на юго-запад со всей силой фамильного темперамента, со всей яростью обретенного права. Как будто знал, что его единственная подлинная земля — там, в долине, на бывшем лежбище Дугласов, которое дед вырвал из пасти у Арчибальда «Кто Рискнет» — дымящийся, кровавый кусок… Патрик Хепберн мчался в Лиддесдейл, и Караульня Лиддела ожидала его.

77

В Крайтоне Патрика принял Ролландстон и его «ребятки», которые вместе с ближними графа Босуэлла составили приличный для перемещений по Приграничью отряд в полторы сотни человек. В путь тронулись немедленно, Белокурый только мельком осмотрел замок, приняв приветствия от тетки Марион, двоюродного брата Джейми, сестры Дженет. Зато в дороге Патрик с неослабным интересом изучал дядю — куда больше, чем внешний облик Ролландстона, к которому он притерпелся за время Эдинбургской уличной войны, его интересовала внутренняя начинка. С Брихином, к примеру, было непредсказуемо, но весело, и если в двух оставшихся братьях отца есть хоть половина той же авантюрности, что в бравом епископе, то жизнь Белокурого в Приграничье сложится увлекательно.

Ламмермурские холмы остались по левую руку, Мурфут — справа, когда всадники вышли к Джедбургу. Мягко стучали копыта в дорожной пыли, в зелени холмов, в щекочущих метелках вереска. Шли без поблажек, по-настоящему, окольными путями, минуя фермы и деревушки, огибая болота, лесными дикими тропами, сырое мясо, жареное в углях, тонкие овсяные лепешки, подпеченые на плоском противне над костром. Он ел с привкусом золы и пил с запахом торфяного дыма. Он спал, завернувшись в плед, возле теплого костровища, сквозь сон слыша, как пересвистываются дозорные. Первую ночь тело было в синяках и ссадинах, но он быстро привык, и засыпал где угодно, на чем угодно, почти мгновенно. Едва рассветало, трогались в путь. А сами его попутчики, рейдеры Ролландстона, легко могли передвигаться и ночью, делая поблажку дневных медленных перегонов только для молодого графа. Пистоли на полувзводе, арбалеты наготове.

— Кого нам бояться? — спросил граф дядю Уильяма. — Это же Средняя марка, это мой дом и моя земля.

— Это Граница, — коротко отвечал тот с такой интонацией, что больше Босуэлл подобных вопросов не задавал.

Ролландстон словно чутьем даже в сумерках миновал болота и буераки, но легендарный нюх был делом опыта, сколько раз он проделывал этот путь — и не сосчитать. На марше им можно было только восхищаться — скоростью и точностью решений, простотой достижения цели. Налетчики слушались лорда Уильяма ничуть не с меньшей готовностью, чем Брихина. От Джедбурга опять спустились на юго-запад, чтобы выйти на русло Лиддела, того самого, давшего название всей долине. Тут же, миль за десять до воды, стали попадаться первые дозорные патрули. Патрик никогда не различил бы их, пока б не срезали чужака арбалетной стрелой — под покровом леса, на шустрых гнедых галлоуэях, но Ролландстон просто знал, где искать, и уверенно вел ребяток от своих к своим.

— Кто идет? — вновь заорали в ночи.

Не иначе, как старший братец, хранитель Хермитейджа, опять повздорил с кем-то из местных и ожидал строптивых гостей. Лорд Уильям бросил вперед всего три слова, как камешки вперед отары овец, чтоб не сбивалась с пути:

— Ролландстон! Северный ветер!

— Попутного ветра! — отвечали из мрака, осклабясь. — Ваша милость долгонько добирались…

— Брат дома ли? — переспросил Ролландстон, свешиваясь к кому-то с седла.

— Дома, дома, — кивнул бородатый грязный человек. — Их милость вашу милость еще третьего дня ожидали.

— Ну, вот он, — сказал дядя Патрику спустя четверть часа. — Вот он, твой Хермитейдж-Касл… забирай!

И Патрик не увидел во тьме, а скорей почувствовал добродушную усмешку Уильяма.

Совсем уже близко, на берегу Хермитейдж-уотер, во мраке ночи теперь ощущалась им сияющая сквозь ночь, но оттого не менее грозная тень — громадный каменный куб с треугольными фронтонами по всем четырем частям света, белый замок в самой черной долине Шотландии. Высоко-высоко на зубчатой стене в обзорной галерее мигали огни караульных факелов. Только по тонкому контуру, создаваемому этими блуждающими светляками, можно было понять истинные, чудовищные размеры Хермитейдж-касла.

Снаружи темная и безмолвная, Караульня спала вполглаза, настороженная и внимательная ко всякому, проезжающему долиной. С восточной стороны открывался зев стрельчатой арки, маскирующей боковой вход. С южной — шумели быстрые воды реки. Западная тоже скалилась аркой и топорщилась зубчатым фронтоном, откуда, с самой верхней точки, открывался такой вид на многие мили вокруг, которого не купишь за деньги, ибо этому виду цена — безопасность замка и жизнь его хозяина. На десять футов от сырой почвы вверх — шершавые беленые стены, и только