Белокурый: Права наследства - Илона Якимова

Клинок вошел в ножны только за тем, чтоб быть обнаженным спустя малое время, согреться в теле врага. Город, оставленный регентом на его попечение, столицу королевства, деньги короля и закон его — вот что защищал ныне от гнусной уличной смуты милорд провост. И собственное могущество, конечно, тоже. Долго посмотрел на жену, в лице которой не было ни страха, ни колебания:

— Ступай!

Детские руки ухватились за край плаща, который Арчибальд Дуглас Килспинди застегнул на плече, приготовляясь к бою.

— Милорд… а мой отец⁈

Кто это? А, малютка Джен.

— Он на небесах, детка, не плачь. Иди за госпожой Изабеллой.

Расширившимися от страха глазами, однако без слез, смотрела Джен Джорди Дуглас на люк, открытый в полу комнаты, на масляный фонарь в руке кинсмена, на вереницу женщин, прижимающих к себе узелки с пожитками, пропадающих в потайном ходу.

То был первый из ее шагов на пути во тьму.

69

Шотландия, Мидлотиан, Эдинбург, Босуэлл-корт, июнь 1528

Со двора Босуэлл-корта изливались потоки людей, факелов, котлов с кипящей похлебкой, а костры, чтобы согреться, солдаты короля жгли прямо на улице. Когда дождь прекратился, сырость образовалась чудовищная. Его преподобие, уже переодетый из светского платья в сутану, распоряжался и хозяйственными хлопотами, и рассылал караульных по городу. Таким своего дядю Патрик видел впервые и редко когда еще ловил у него подобное выражение глаз. Налетчик Джон Хепберн был пьян возбуждением боя, кондотьер в завоеванном городе, тогда как епископ Джон Брихин пытался огромным усилием воли удержать голову и тело в границах благоразумия. Наконец, покончив с самыми срочными делами, Джон рухнул на скамью в холле возле стола:

— А что теперь… — подумал чуть-чуть и заорал в сторону кухонь. — Эля, хаггиса, сыра, лепешек — что у вас там есть⁈ Ну, пошевеливайтесь!.. Боюсь, не смогу предложить вам сегодня разносолов, милорд. После драки всегда немыслимо тянет на жратву… — адресовался он такому же усталому соратнику, сидящему возле.

— И на женщин… — усмехнувшись, подсказал Финнарт. — Хотя, при вашей хваленой праведности, друг мой…

Джон Хепберн расхохотался, озорно и весело, откинув голову, перетянутую лентой чистого полотна — только бургонет спас его сегодня от коварного удара сзади, а потом похлопал Гамильтона по плечу:

— Милый Джеймс, а у вас есть еще какие-то иллюзии касательно моей праведности — после минувшего-то дня?

— Некоторые, Джон, но не очень большие…

— И женщин тоже, — серьезно согласился праведник, — и вдоволь, но — завтра, друг мой, когда станет доподлинно понятно, как противник принял поражение. Нет ничего глупей, чем потерять бдительность — и власть — на пике фортуны…

Епископ Брихин явно прощался с лучшей жизнью для жизни более благочестивой, и жадно, взахлеб брал то, что можно было впитать из этих кровавых, хмельных дней торжества Джеймса Стюарта. Он припал к кувшину эля, принесенного с кухни, только ходил кадык на беззащитно открытом горле, а, напившись, отставил кувшин на стол, обнажил предплечье из-под рукава сорочки — жилистое, перерезанное несколькими шрамами, сказал, глядя на Финнарта в упор, уже совсем без веселья:

— Рука Джона — рука мужчины, не монаха, в голове у Джона кое-что найдется, коли понадобится, и у Джона в штанах не меньше, чем у любого из Хепбернов… но именно Джон похоронен заживо под сутаной, — глаза Брихинского епископа блеснули почти свирепо, но он быстро совладал с собой, и дальше в голосе его звучала только горечь. — Так разве могу я быть иным? Думаю, вы меня понимаете, Джеймс Гамильтон… Арранский бастард.

Последние два слова Брихин произнес почти нежно.

— Более, чем кто-либо, — тихо отвечал ему Гамильтон.

Финнарт был признан отцом сразу после рождения, и королем — как полноправный наследник отца, в случае, если не будет у графа Аррана законного сына… он получил блестящее образование, у него были и талант, и деньги, и земли, и даже место военного вождя в семье. Но он все-таки родился, этот чертов законный сын, его младший брат… а Джеймс так навсегда и остался всего лишь Арранским бастардом. Клеймо и мука на всю жизнь — знать, что тебе никогда не быть тем, кем ты мог бы стать по праву рождения. И Гамильтон глядел сейчас на епископа Брихина и благодарил Бога за то, что хотя бы не связан церковной стезей. И сказал так же негромко:

— Не имею чести близко знать лорда Болтона, хотя покойного графа Босуэлла видеть приходилось, но, сдается мне, из оставшихся ваших братьев, Джон, никто вам не ровня…

— Теперь-то какое это имеет значение… — медленно отвечал Джон Хепберн, потом встряхнулся и живо пришел в себя от невеселых мыслей. Брихин уже улыбался. — Рад был составить вам компанию в этом небольшом приключении, мой дорогой друг. Нельзя не отметить также и своевременность вашего появления, сэр Финнарт…

Оба расхохотались, вспоминая.

— Лорда Максвелла благодарите, ваше преподобие, — усмехнулся Гамильтон. — Он чутьем вышел на ваш след… я бы без него не успел.

И Финнарт откланялся — изящно настолько, насколько позволял его окровавленный колет и лохмотья плаща, пообещав непременно присоединиться к его преподобию именно завтра.

А Патрик Хепберн сидел у огня, сжимая в руках кубок с горячим пряным вином, грел ладони, в голове его назойливо звучали конское ржание, крики и хрипы умирающих, лязг копыт по мостовой и скрежет сходящихся клинков. Прошедший бой накатывал волнами, вовсе не собираясь заканчиваться. В висках гудело, сердце билось где-то в горле — есть он не мог. Даже глядеть на еду не хотелось. А, главное, глаза мертвого Джорди Дугласа стояли перед внутренним взором — сперва те, насмехающиеся, потом недоуменные, за миг до смертельного удара — того самого Джорди, кому он нимало не сочувствовал и десять раз бы убил снова… отчего же они так ярко отпечатались в больной памяти, что после них он не помнил больше ни одного врага, сраженного им в том бою? А намахался ведь так, что рука от плеча до кисти ныла, как избитая…

Брихин смотрел на Белокурого несколько мгновений, потом спросил, указав на разорванный бок дублета:

— Ты все-таки ранен?

— Нет… это не моя, — отвечал граф рассеянно.

— Ну, с первой кровью вас, ваша милость… дай Бог, не последней. Скольких ты убил?

— Не знаю, я не считал…

Но Джон, прекрасно понимая,