Белокурый: Права наследства - Илона Якимова

71

Через полчаса Его величество получил драгоценного кузена — не сказать, что в лучшем виде, но могущего держать вертикальное положение. Король в припадке нервной энергии расхаживал поперек зала, время от времени отпинывая с дороги борзую, выжаливающую у него очередную подачку.

— Я хочу, чтобы ты был рядом со мной, Хепберн… не знаю, почему, но мне легче дышится, когда я вижу твою бессовестную морду. Ну, проси!

— Чего? — не понял Патрик, еще не вполне проснувшийся до сих пор.

Лучшие моменты фортуны приходят совсем не в то время, когда их ждешь. И, уж тем более, не тогда, когда к ним готов.

— Да чего хочешь, дурень! — рассмеялся король. — А, кстати, чего ты в самом деле хочешь, кузен?

Это был коварный вопрос. Даже за искренней юношеской дружбой невозможно забыть, что перед тобой — королевский Стюарт. Борзая скулила, вставала на задние лапы, опираясь передними на хозяина, и жалостливо заглядывала Джеймсу в лицо. Хепберн проследил эту сцену и улыбнулся в ответ королю:

— Честно? Очень спать хочется, Ваше величество… Позвольте мне наконец выспаться, дражайший кузен, и больше мне от вас ничего не надо!

— Да кто ж тебе мешает-то, мой Дивный… — еще пуще засмеялся Джеймс.

Утверждение было, с точки зрения Босуэлла, весьма сомнительное. Король ухватил его за загривок, ласково ероша светлые кудри графа на затылке, прижался лоб в лоб, заглядывая в глаза с каким-то болезненным интересом. — Тяжко пришлось, Белокурый?

У Его величества порой случались манеры весьма странные, но Босуэлл относил их к еще более странно протекавшему детству короля, не слишком-то обращая на это внимание, особенно с учетом того, что девицами Джеймс все-таки интересовался больше.

— Пятьдесят четыре, — ровным голосом отвечал Патрик.

— Что? — король отстранился.

— Пятьдесят четыре Хепберна осталось лежать на мостовой Коугейта и Хай-стрит, Ваше величество.

— Ну, да покоятся с миром, верные шотландцы. А моих?

— А кто ж их считал, ваших-то, Ваше величество…

— Ах ты, черт бесстыжий… ну, а Дугласов? — жадно спросил король.

— Сотни полторы, с учетом тех, что вырезал сэр Финнарт.

— О, кузен опять отличился! — заметил Джеймс с холодной усмешкой, и Патрик понял, что скорое прощение за смерть Леннокса Гамильтону не грозит. — Да Бог с ним, пока он убивает тех, кто мне уже не нужен… Что, так ничего и не попросишь?

— Никогда ничего не проси у короля, — тотчас прозвучал в голове у графа ледяной голос Брихина. — Понадобится — всё возьмем сами…

— Да нет… наверное. У меня же, вашим королевским соизволением, и так все есть.

— Каков гордец! — проговорил король с восхищением. — Да, мне говорили, что с вами, Хепбернами, трудно. Ну, тогда так бери. Хочешь лейтенантство Юго-Востока?

Патрик Хепберн опустился перед королем на колено:

— Примите же мою верность, сир!

— Э, нет, — отвечал Стюарт, жестом поднимая его, — не теперь еще, не теперь… я хочу, чтоб это видели все!

Шли только вторые сутки самовластия Джеймса V Стюарта. Толпились лорды в тронном зале, когда стремительным шагом вошел Джеймс, приблизился к престолу, сел… верной тенью за ним от дверей проследовал молчаливый граф Босуэлл, встал за левым плечом короля. По правую руку государя восседала королева-мать, опять жирно и благосклонно улыбнувшаяся Дивному графу, тут же был и Мэтвен, отныне комендант Стерлинга.

— Пошлите герольда на Маркет-Кросс! — провозгласил король. — Да будет объявлено: граф Ангус, Джордж Дуглас Питтендрейк и Арчибальд Дуглас Килспинди суть изменники королю и государству, и им запрещено приближаться к нашей особе менее, чем на шесть миль, под угрозой казни за измену! А равно это относится и к родичам, слугам и сторонникам упомянутых лордов!

Каждое слово вываливалось, как холодный камешек, изо рта Джеймса, превратившегося в короткую черту на застывшем бледном лице. Хепберн дивился на кузена: неужто в лягушонке взыграла кровь королевских Стюартов? И тут же получил тому подтверждение.

Лорды в зале заволновались, переговариваясь, Джеймс очень чутко уловил их беспокойство, и пресек шепоты взмахом руки:

— Сегодня тот день, мои лорды, когда воздается не только виновным, но и правым — по делам каждого. Что я слышал ранее? Только лживые уверения в преданности тех, кто на деле лизал грязные сапоги графа Ангуса. Но сегодня я расположен быть великодушным… Синклер, барон Розлин, какова же цена вашей верности? Гленкэрн, вы так желали услужить мне — где теперь ваши клятвы?

Указанные лорды вышли к королю, замерли перед троном, преклонив колено.

С тронного кресла в огромном холле, построенном ради свадьбы его родителей когда-то, Джеймс Стюарт с нехорошей усмешкой разглядывал их склоненные выи.

— Ну, говорите же, я слушаю… — молвил король, переглянувшись с матерью. — Убедите меня поверить вам вновь!

Он принимал покаяние своих лордов, ласково поднимал на ноги, отпускал кивком. Из Эдинбурга уже шел плотный поток знати, прослышавшей про внезапные придворные перемены. После каждой принесенной клятвы подвывали фанфары противным голосом, и место покаявшегося барона занимал следующий. Некоторых — тех, кому во время регентства Ангуса хватило ума относиться с уважением к юному королю и не слишком заискивать перед Дугласами — Джеймс в самом деле встречал весьма милостиво. Босуэлл наклонился к государю из-за тронного кресла:

— Вы позволите, Ваше величество?

— Ну, разумеется, — ухмыльнулся тот, не оборачиваясь и не глядя на кузена. — Ты же так рвался, Белокурый…

И вот, после очередных фанфар, как и все, стоит он, Патрик Хепберн, преклонив колено, распластав по полу «олд-хепберн» с плеча, опустив долу яркие глаза, отстегнув с пояса клинок, на котором уже ни видно ни следа крови Дугласов, ни щербины прошедшей бойни… и в полной покорности протягивает его королю:

— Джеймс Стюарт, я приношу в дар мою руку и мой меч. Я присягаю вам на верность и клянусь, государь, служить и подчиняться, и пусть будет во всем ваша воля, как моя — за земли и замки Хейлса, Хермитейджа, Крайтона, за графство Босуэлл, за долину Лиддесдейл. Как сюзерен, не оставьте меня своей защитой и милостью во имя Господа нашего Иисуса Христа. Аминь.

Долгую минуту молодой король Шотландии безмолвно держал в руках меч Босуэллов — старинный, лорд-адмиральский — словно проверяя его тяжесть и мощь, и за эту минуту сердце Дивного графа успело