Белокурый: Права наследства - Илона Якимова

— Ты сам прекрасно туда втравился, — парировал епископ, слегка раздосадованный тем, что племянник так хорошо его понимает. — Тебе ведь хотелось приключений, разве нет? Так или иначе, мы уже взяли от этого дела все, что могли, и нам пора по домам. Ты — на юг, в родовое гнездо, я, наконец — на север, к себе в Брихин. Иди, простимся, едва ли мы скоро увидимся, племянничек… и не могу не сказать, что я с невыразимым облегчением слагаю с себя тревоги, связанные с твоей опекой!

И оба рассмеялись, затем обнялись. Брихина и Босуэлла всю жизнь связывала самая искренняя симпатия. И — горстка новостей напоследок, чтоб было, чем острому уму епископа развлечься в дороге:

— Кто же канцлер?

— Данбар, конечно!

Кивнул, чуть улыбнулся:

— А Морэй?

— Секретарь Тайного совета.

— Отлично. Кого он еще призвал?

— Епископы Абердина и Ротса, насколько помню, лорды Максвелл и Флеминг, и этот ваш знакомец, Уолтер Скотт…

— Да, слыхал я, что английский посол уже упрекал нашего короля в том, что он прогнал от себя людей сведущих — читай, Ангуса — и заменил их приграничным жульем. Хоумов король ведь купил с потрохами? Да еще горцы: Аргайл, Хантли, леди Сазерленд, мастер Гленкэрн. Сейчас он соберет вокруг себя крупнейших баронов королевства, а потом… — епископ размышлял вслух, как иной музыкант напевает, сочиняя кантату. — А потом он скинет магнатов, опершись на первое сословие, заменив им второе. Умно!

— Не любите вы короля, ваше преподобие.

— Да и я прочих людей-то… не очень. Если еще не заметил. Твари Божьи — одно слово. Властителя же любить и не нужно, его нужно умело использовать, чего тебе и желаю. Что, уже уходишь?

— Я что-то забыл?

— Так, граф, самую малость. Собственную печать. За государственной ты мотался в Эдинбург и обратно из Стерлинга, а твою-то личную что?

И через стол бросил в руки графа маленький кожаный кошель:

— Впредь не допускай подобной оплошности. Рассеянности не место в делах, касающихся власти и денег.

Мешочек из тисненой кожи лег в ладонь молодого графа тяжелей собственного веса, потому что именно в нем — ощутил сейчас Патрик — и была его настоящая власть, воплощенная в деньгах, землях, людях… Сент-Эндрюс, детство, Брихин и его опекунство стремительно становились тенями прошлого, отходя на второй план перед острыми соблазнами будущего. Еще раз взглянул на печать в руке — гербовый щит, увенчанный оперенным шлемом, львы, стропила, роза и якорь — потом на дядю:

— И что, конец нашей большой игре?

Джон Хепберн рассматривал его задумчиво, пару мгновений всего, словно напрасно искал сходства с кем-то, потом, еще без сутаны, но уже в дорожном, в высоких сапогах, в узких кожаных штанах, сияя нарочитой белизной тонкой сорочки, пеной черной вышивки у запястий, привычно накинул на плечи джек рейдера. Сутана — всегда вторым слоем, всегда, и подлинное — только изнутри.

Серые внимательные глаза, шрам на скуле, коротко остриженные рыжеватые виски.

— Я был должен, Патрик… но не тебе, твоему отцу. И я этот долг выплатил. С Богом!

76

Шотландия, Ист-Лотиан, Хейлс, лето 1528

Гулко отдавались шаги по плитам пола церкви Пресвятой Девы Марии, что в Хаддингтоне, настоятель почтительно пропустил вперед его милость, сам шел следом, поглядывая на молодого Босуэлла с любопытством — настоятель тоже был из дальней родни, из тех самых Хепбернов Крейгса. Долгие шаги в прохладном нефе, где тишина лежала на каждой плите, долгие шаги, неторопливые, как капли, журчащие в чаше со святой водой. Здесь лежали они, первые и из первых — и сам родоначальник, и его потомки, отец и сын, герои Оттербурна. Патрик Хепберн словно собирал себя по кускам, прикасаясь к могильным камням предков, становясь цельным и настоящим, но действительное настоящее ждало не здесь — и даже не в часовне францисканского монастыря. Прадед, прапрадед, дед… вот он, первый Босуэлл, чей плащ сейчас на его плечах, тезка, Патрик. Вот двоюродные деды, Адам и Джордж. Когда-нибудь и ему самому найдется здесь место. А вот и отец… постоял у могильной плиты в полу несколько мгновений, не зная, что говорить, о ком молиться. Очень странно было ощущать себя, живого, продолженьем того, мертвого. От плиты шел леденящий холод даже среди жаркого полдня, и, встряхнувшись, третий граф Босуэлл покинул последнее пристанище графов первого и второго, вышел на солнечный свет, вздохнул полной грудью, мигом оказался в седле.

Петляя по долине Тайна, следуя изгибам реки, граф Босуэлл сейчас направлялся туда, откуда для Хепбернов началось все — в Хейлс, родовое гнездовище. Патрик никогда не считал себя особо чувствительным, но по мере приближения к землям отцов его охватывало волнение. Йан МакГиллан, на полкорпуса позади графа, хотя удержаться в галопе подле Раннего Снега для галлоуэя — та еще задача, выкрикивал названия местечек, урочищ, ключей, лощин… и под эти восклицания граф, казалось, обретал свою землю заново. Сам замок, великий пятибашенный Хейлс, окруженный и рвом, и ручьем Олд-хейлс, лежал на покатом берегу Тайна, словно зверь, затаившийся в засаде — со стороны Трапрейна его могучая сила была почти не видна, не считая крепостной стены. Вон она, Восточная башня, где вырос Джон Хепберн, вон часовня и крыша большого холла, две воротных башни, меж ними — стрелковая галерея, на которой по мере приближения штандартов Босуэлла началась суета… Вот башня Западная, из которой его годовалым несмышленышем увез тот самый Йан МакГиллан, который почти невозмутимо шмыгает носом у Белокурого за спиной… там, в третьем ярусе, обращенные на юг, должны быть узкие окна спальни его родителей, графских покоев Хейлса, где он был зачат, куда и сам однажды приведет молодую жену. Со скрежетом опустился надо рвом подвесной мост, поползла вверх кованная решетка, взвыли волынки семейный пиброх, и суматоха началась среди дозорных на стене, во внутреннем дворе, в покоях замка… прибыл господин, господин возвратился! Это было странное ощущение. Очень странное. Словно Белокурый вошел в реку возвращенного времени, и приливной волной выбросило его на каменистый берег… туда, где его не было полтора десятка лет. На ступенях часовни, поддерживаемая под локоть камеристкой, показалась высокая худая старуха, вся в черном с головы до ног. Она оттолкнула руку служанки, выпрямилась, напряженно всматриваясь в рослого всадника на белом боевом жеребце,