21 день - Анна Гром

при задержании. А вот имя вносителя залога меня не удивило – им оказался Ньюман. Интересно, Патрик не попытается отрубить себе руки, когда узнает, что досматривал гомосексуалиста и даже помог ему выйти? Или он сам не прочь? От этой мысли я нервно прыснула, поймав на себе удивлённо-напряженный взгляд Теда, мол, ты там не дурковать ли собралась, Белл, но я мягко улыбнулась ему, и он едва заметно закатил глаза. Привык ко мне и моим выкрутасам. Да и я к нему.

Перед допросной я остановилась. Чувствуя за левым плечом Уилсона, словно ангела-хранителя, я сделала шаг вперёд и взялась за ручку двери.

И шквал мыслей вдруг закружил меня, страх захолодил спину. Я не знала, как поведу себя, не знала, как среагирую, когда снова посмотрю Коэну в глаза, когда открою рот, чтобы сказать ему хоть что-то. Я снова почувствовала себя той юной девочкой, которая молилась на него, как на божество и делала всё, что он говорит, и подстраивалась, и принимала, и винила себя за всё, что у нас не получалось… Как же много прошло времени, а эмоции всё ещё были живы. Но сейчас я была ими вооружена. Мне хотелось высвободиться, выдрать их из себя, потому что заталкивать их глубже в душу я уже не могла, там уже не оставалась места. Они гнили там. Гнили, а я рисковала отравиться.

Я нажала ручку вниз. Помещение встретило меня холодным зеленоватым светом. Патрик сидел ко мне спиной, расслабленно откинувшись на спинку стула, его руки, скованные наручниками, лежали у него на животе. Зеркало отражало копну его темных волос, небритость, сощуренные глаза и искривлённый в усмешке тонкий рот. Таким я его и запомнила. Он был таким же, как в тот день, когда я удирала из дома босиком, с рассечённой губой и бровью, и синяками, которых никогда не было видно. Таким, как в зале суда, когда одним лишь своим взглядом внушал мне, что я ничтожество. Я до кошмарных снов боялась увидеть его, заговорить с ним. И теперь я делала это добровольно. И я даже почти хотела этого. Потому что страшнее было потерять Дэмиана.

– Привет, – врезалось ему в спину. Мой голос звучал громче и сильнее, чем я ожидала.

– А ты неплохо выглядишь, – вместо приветствия сказал Патрик. Он окатил меня холодным взглядом, полным презрения и колкой искрой интереса. Мне захотелось помыть руки с неразбавленной хлоркой.

– Ты знаком с Эфраимом Шохоллом? – без предисловий. Я открыла материалы дела и повернула к нему фотку.

– Не-а, – насмешливо ответил Патрик, продолжая сверлить меня взглядом. Я почти освоилась, в конце концов, где-то в другой жизни я смотрела в эти глаза достаточно времени, чтобы знать, чего ожидать.

– Ты его конвоировал.

– Я не могу помнить всех заключённых в лицо, – Патрик улыбнулся, я едва заметно дёрнула бровью, но удержалась, чтобы не закатить глаза.

– Ты помог ему сохранить втайне отсутствие прививки, – я даже не думала сдаваться.

– Мне просто дали бумажку и всё. Я ничего не знал, – он всплеснул руками, его улыбка стала ещё шире. – И вообще, Фло, детка, у тебя нет полномочий меня допрашивать.

– Я тебе не детка.

Что-то произошло. Что-то внутри меня изменилось так резко, что я не успела отследить это. Голос был не мой. И я была почти не я. Не кролик перед удавом – инспектор Белл. Исполняющая обязанности старшего инспектора Подразделения номер один Флоренс мать её Белл, и мне нужна была информация. И я вытащила бы её из самого дьявола, если б он существовал, не только из какого-то трусливого нарцисса и психопата, который однажды попытался меня сломать. Мне вдруг стало так свободно внутри, что я готова была станцевать на столе для допросов без единой унции алкоголя внутри.

– И полномочия у меня появляются тогда, когда в деле начинает фигурировать слово «токсин», – добавила я, и верхняя губа у меня непроизвольно дёрнулась, как у оскалившегося хищника.

– А ты зубы научилась показывать, да? – лживая улыбка слезла с его лица, словно отмершая кожа, его истинная суть явилась мне снова. Он люто ненавидел меня. А ещё ему было страшно. Потому что сегодня наручники надевал не он, сегодня их надели ему.

– Белл, у нас тут радиопомехи, запись остановлена, – в помещении раздался искажённый голос Уилсона.

То, что произошло потом, я помнила смутно. Я не думала, что творю – действовала на голых инстинктах, и плевать мне было на жалобу и объявленный мне следующим же днём выговор. Не разрывая зрительного контакта, я стрелой устремилась через стол. Схватив Патрика за волосы, я грохнула его лицом в поверхность стола с такой силой, что разбила ему нос. Не представлю, почему Коэн не успел среагировать: мешали ему наручники, или быстрота моей реакции с годами тренировок стала лучше, но факт превышения полномочий был налицо. Патрик сидел ровно, из раздувавшихся, как у быка, ноздрей медленно стекала кровь.

– С-с-сука, – тихо прошипел он, но дать мне сдачи не осмелился.

– Твоя связь с мелкими говнюками из подполья очевидна. Если ты будешь сотрудничать и расскажешь, где они базируются, тебе скостят срок, – отчеканила я недрогнувшим голосом, хотя внутри ещё бурлил адреналин. Я хотела ударить его снова. И еще, и ещё.

– Ты всегда была сукой. Тебе нужны были рамки. Тебе нужно хорошее воспитание, Фло, детка. Тебе нужны рамки, – он хрипло выплёвывал слова и заговаривался, я помнила – именно так его захватывал гнев. Он переставал соображать. Я понимала, что в любую секунду ему может сорвать крышу, и начнётся месиво, в котором у меня будет небольшое преимущество – его скованные руки. Но Патрик не шевелился. Его губы бледнели, и кровь затекала в их уголок. Он смачно плюнул в сторону – на пол упала пузыристая розовая клякса.

– Тебе тоже нужны рамки, Коэн, – я расслабленно откинулась на спинку стула, при этом не расслабляясь ни на мгновение. – Шохолл и Ньюман – гомосексуалисты. Тебя сунут в такую дыру, что когда ты выйдешь оттуда – если, конечно, выйдешь – то станешь идеально воспитанным, примернейшим членом общества. Ты же знаешь, как это бывает? Да, дорогой? – последнее слово я произнесла с оттяжкой, смакуя каждую букву, наслаждаясь каждым микроизменением в лице Коэна – от ярости до ужаса и растерянности. Он прекрасно знал, что замеченные в подобной связи заключённые едва ли