Я попала в злую свекровь - Екатерина Вострова

Повитуха осмотрела Марфу, велела ей спокойно лежать и только после этого разрешила ненадолго вынести ребенка отцу. Я взяла маленький теплый сверток в руки. Она оказалась совсем легкой. Крошечное красное лицо, сморщенный нос и темные влажные волосики у самого лба. Девочка шевельнулась, и я машинально прижала ее крепче.

Я столько раз представляла, каково это – держать на руках новорожденного. Почему-то всегда думала, что в такой момент я обязательно сразу пойму, что именно должна делать. На деле же просто боялась навредить ей. Она была совсем маленькая, совершенно незнакомая и при этом уже своя. Кажется, я уже даже любила эту девочку. Вот так сразу, даже имени еще не зная.

Я вышла в предбанник.

– Дочка, – провозгласила я, чуть отогнув край полотна. – Смотри.

– Моя? – спросил Павел, поднимая на меня совершенно растерянный взгляд.

– Нет, соседская, – ответила я. – Конечно, твоя.

Павел рассмеялся и протянул руки. Я передала ему девочку, придерживая голову, а он сразу стал серьезным и прижал ее к груди так бережно, будто боялся даже дышать.

За его спиной появился Михаил. Он сначала посмотрел на сына, потом на внучку и протянул руки без единого слова.

– Осторожно, батюшка, – предупредил Павел, неохотно отдавая ребенка.

– На тебя похожа, – сказал муж, покосившись на меня.

– Рано еще разбирать, на кого она похожа, – возразила я и протянулась за ребенком. – Давайте сюда.

Михаил отдал мне внучку, хотя напоследок осторожно провел пальцем по ее крошечной щеке. Я отнесла девочку обратно Марфе, и та сразу потянулась к дочери. Увидев, как она прижимает ребенка к себе и что-то говорит ей, я с неожиданной остротой вдруг подумала, как жаль, что я никогда не видела такими Всеволода, Павла и Олега. Не знала, какими они были младенцами, кто из них громче плакал, кто быстрее засыпал на руках.

В дом Марфу перенесли только спустя некоторое время, когда повитуха наконец решила, что можно. Павел шел рядом, то заглядывая жене в лицо, то проверяя, не сползло ли покрывало с ребенка. В какой-то момент Марфа поймала его за запястье:

– Павел, если ты еще раз поправишь это покрывало, я сама тебя укрою им с головой, – предупредила она.

К вечеру дом немного успокоился. Марфа спала, девочка лежала рядом с ней, а Павел не отходил от их постели.

Я вышла во двор, невольно прислушиваясь не доносился ли тонкий требовательный писк из крыла, где расположились молодые родители. Бабушка, к этому слову мне еще предстояло привыкнуть.

Солнце уже село, от кухни пахло свежим хлебом. У ворот двое дружинников меняли караул, переговариваясь вполголоса. Я задержалась возле крыльца, вспоминая, как через эти ворота вломились люди Мстислава.

Тогда, после признания Прасковьи, мне казалось, что все уже позади. На деле мы еще долго разбирались, кто ранен, кто успел сложить оружие и сколько бед натворил поддельный приказ.

Прасковью все-таки отправили в дальний монастырь под надзор. Михаил согласился на это не сразу. Он не собирался выдавать за раскаяние ее слова во дворе: она сама призналась и в отравлениях, и в пожаре, и в поддельной грамоте, из-за которой люди сошлись с оружием. Перед отъездом Прасковья сказала, куда спрятала связку ключей, снятую с моего пояса после той первой отравы. Замки к тому времени сменили, но хоть эта загадка разрешилась. Прощаться я с ней не стала. Не знала, что сказать женщине, которая потеряла сына из-за жестокого приказа прежней Ярославы, а потом пыталась погубить меня. Да она, пожалуй, и слушать бы не стала.

Мстислав задержался у нас на несколько дней. После нападения он хотел поскорее забрать своих людей и уехать, Михаил же не собирался отпускать его прежде, чем они договорятся, что делать дальше. Я несколько раз заходила к ним и всякий раз заставала один и тот же спор, только бумаги на столе лежали в разном порядке.

Отцу требовалось зерно до нового урожая. Михаил был готов помочь, но не за счет собственных деревень. Мстислав сначала сердился, будто мы с мужем нарочно хотели оставить его людей голодными. Потом сам начал считать, сколько возов нужно сейчас и сколько он сумеет вернуть, если купцы действительно пойдут через Чернолесье.

– Через лес они не поедут, пока там по ночам воют твои молодцы, – сказала я тогда, придвигая отцу карту дороги. – Хоть десять караулов рядом поставь.

В итоге договорились о вполне земных вещах. Михаил выделил зерно на еду и посев до следующего урожая, с записью каждого обоза. Мстислав обязался открыть короткую дорогу, поставить на ней охрану и отвечать за купцов, которым обещает безопасный проезд. Наши купцы на первые два года освобождались там от пошлины. Для остальных ее назначили заранее. Заодно отец отменил тот самый второй побор с деревень, который брал будто бы за защиту от лесной нечисти. С обычной данью на ближайший год тоже пришлось повременить: с голодного поля нечего собирать.

Берестово в этих разговорах я забыть не позволила. Отец согласился дать уцелевшим лес на постройку домов и зерно вместо того, что сгорело.

Вскоре после отъезда Мстислава пришли первые вести о дороге. Михаил показал мне записи: купцы стали ездить чаще, а зерно, которое мы отправили отцу, дошло до нужных амбаров. Мне хотелось верить, что этого окажется достаточно и у него больше не появится повода угрожать моему мужу. Впрочем, Михаил и сейчас велел проверять каждую грамоту, приходящую от Мстислава. Тут я была с ним согласна.

С лесной деревней оказалось сложнее. Михаил распорядился переписать дворы, и теперь припасы привозили открыто, с записью у писаря.

Старые обвинения разбирали по одному, но за давностью лет уверенно сказать, кто виноват, оказалось почти невозможно. Улики почти везде были лишь косвенные, а настоящих свидетелей не осталось, часть показаний выглядела слишком удобной, будто их специально подгоняли под уже готовый ответ. В итоге Михаил решил не карать людей за то, что невозможно доказать.

Мне до сих пор было неприятно думать, какую роль во всем этом сыграла прежняя Ярослава. Но теперь хотя бы можно было исправить