Врач-попаданка. Невольная жена дракона Генерала - Диана Фурсова

Особенно при них.

Особенно с этим мужчиной, который и без того уже стоял слишком близко к её нервам.

Она поняла это сразу.

Слишком поздно.

Потому что в золотых глазах мелькнуло что-то тёмное и опасно живое.

Не насмешка.

Хуже.

Интерес.

— Учту, — сказал Рейнар.

И именно в этот момент в кухню ворвался молодой солдат из восточного крыла, взмокший, с распахнутым воротом и выражением лица, у которого хорошие новости даже не пытаются притворяться.

— Милорд! — выдохнул он. — Миледи! В восточной зимней спальне нашли люльку. Новую. И на столе — письмо. Оно адресовано… — он сглотнул, переводя взгляд на Алину, — “матери наследника дома Вэрн”.

Глава 23. Тайный склад

Люлька.

Слово ударило по кухне тише крика, но сильнее ножа.

На короткий миг никто не шелохнулся. Даже пар над котлами будто завис неподвижно, а потом медленно поплыл к потолку, как дым над местом, где только что подписали чей-то приговор.

— Повтори, — сказал Рейнар.

Молодой солдат сглотнул. Лицо у него было мокрым от бега и страха.

— В восточной зимней спальне, милорд. Люлька новая. И письмо на столе. Мы ничего не трогали. Только увидели имя и сразу послали за вами.

Алина уже шла к двери.

Не быстро. Резко. С тем внутренним холодом, который приходил к ней всякий раз, когда чужая подлость становилась слишком тщательно устроенной, чтобы быть случайной.

Новая люлька.

Письмо “матери наследника”.

После повитухи, пелёнок, малины, свечей и двусмысленных хозяйственных запросов это уже не было просто шепотом.

Это была сцена.

Подготовленная. Обставленная. Задуманная для того, чтобы её увидели.

И если так — в ней должно было быть больше одного предмета.

— Тарр, — сказала Алина на ходу. — Никого туда не пускать. Ни одной служанки. Ни одной благородной крысы. Ни одной истеричной родственницы, которая вдруг решит упасть в обморок от чувств.

— Уже, миледи.

Он даже не удивился этому “миледи” в её голосе. И это было приятно ровно настолько, насколько неприятно приятно бывает подтверждение новой привычки.

Дара окликнула из-за спины:

— А бульоны?

Алина обернулась на полшага.

— Варить. По моим правилам. И если кто-то снова сунет жирную ложку в лазаретный котёл, считайте, что я вернусь с очень плохим настроением.

— То есть как обычно, — пробормотала Грета откуда-то у печи.

Кухня нервно хохотнула.

Даже в этом было что-то живое.

Очень нужное.

Когда они вышли из кухонного тепла обратно в каменные коридоры, воздух сразу ударил холодом. Утро только начиналось, но крепость уже жила настороженно. На лестницах попадались солдаты, слишком быстро распрямлявшие спины при виде генерала. Служанки, увидев их, мгновенно прижимались к стенам. По дому шёл слух — она чувствовала его почти физически. Как сквозняк. Как запах сырости перед плесенью.

Наследник.

Новая хозяйка.

Повитуха.

И теперь — люлька.

Проклятье.

Кто-то очень хотел превратить её жизнь в тщательно оформленный капкан.

Рейнар шёл рядом теперь уже без полшага позади. Почти плечом к плечу. И от этого коридор казался уже, а тишина — плотнее.

— Вы думаете о письме, — сказал он негромко.

Не вопрос. Замечание.

— Я думаю о том, что никто не ставит новую люльку посреди пустой спальни просто так, — отозвалась Алина. — Если её выставили, значит, хотели, чтобы мы увидели именно её первой.

— Или чтобы увидели не только её.

Она повернула голову.

Да.

Вот это было ближе к её мысли.

Слишком многое в доме уже строилось не вокруг одного предмета, а вокруг нужного впечатления.

Поднос с запиской.

Гостиная с нужными травами.

Шкатулка Хельмы.

Запрос повитухи.

Восточное крыло.

Всё было не просто скрыто.

Всё было расположено так, чтобы однажды правильно “вскрыться”.

И вот это делало происходящее особенно мерзким.

— Вы тоже начали думать как врач, — сказала она.

Уголок его рта дрогнул.

— Не льстите себе.

— Я не льщу. Я жалуюсь.

На этот раз он не ответил.

Только посмотрел на неё так, что по спине снова прошёл тот самый предательский жар, который в последние дни появлялся всё чаще именно тогда, когда следовало бы думать совсем о другом.

К счастью, восточное крыло оказалось уже близко.

Стража у зимней спальни стояла плотно. Двое у двери, один у окна на наружной галерее, ещё один на повороте коридора. Хорошо. Очень.

Тарр первым толкнул тяжёлую створку.

Комната встретила их теплом, дорогим воском и неправдой.

Сразу.

Не по одному предмету.

По сочетанию.

Зимняя спальня была подготовлена слишком старательно. Новые шторы. Свежие подушки. Постель — не просто застеленная, а обжитая в той театральной мере, в какой её обживают комнаты, где никто не спит, но очень хочет показать обратное. На столике — кувшин с водой, две чашки, блюдо с засахаренными фруктами, настой в маленьком фарфоровом чайнике. У стены — ширма. У камина — грелка. На сундуке — сложенное тонкое бельё.

И люлька.

Новая. Светлая. С кружевным краем, слишком дорогая для случайной покупки, слишком броская для тайны. Она стояла не у стены, не в углу, а почти в центре комнаты, наискось к окну, как ставят вещи, которыми хотят любоваться.

А на маленьком столике рядом и правда лежало письмо.

Алина подошла первой.

Не к письму.

К люльке.

Провела пальцами по отполированному борту. Дерево тёплое. Лак свежий. Металлические крепления новые, без пыли. На ручке — едва уловимый след муки или мела. Значит, тащили недавно. И, возможно, через склад или мастерскую, где это белое легко липнет к коже.

Внутри лежала вышитая пелёнка.

Тоже новая.

Слишком белая для дома, где всё остальное давно живёт в сером.

— Они не просто готовили комнату, — тихо сказала Алина. — Они репетировали будущее.

— Для кого? — мрачно спросил Тарр.

— Вот это мы и выясним.

Она взяла письмо.

Развернула.

Почерк был женский. Аккуратный. Слишком старательный, будто автор не писал от сердца, а выписывал чужую роль.

“Матери наследника дома Вэрн.

Комнаты готовы. Повитуха предупреждена. Всё будет устроено достойно вашего положения, когда дом наконец получит то, чего был лишён слишком долго. Не бойтесь: слабые уходят, чтобы сильные дали дому продолжение.”

Алина дочитала до конца.

Не сразу поняла, что держит бумагу слишком крепко.

Слабые уходят.

Какая прелесть.

И какая прозрачная мерзость.

Не письмо даже.

Тост над чужой могилой.

Рейнар взял лист из её пальцев, прочёл, и лицо у него стало таким, каким оно бывало только в двух случаях: либо перед боем, либо перед казнью.

— Достойно, — тихо сказал он. — Очень.

— Не рвите, — резко предупредила Алина. — Мне нужен почерк. Чернила. Бумага. И всё, что на ней останется, кроме вашей ярости.

Он поднял на неё глаза.

В